Страница 10 из 119
В чёрном мундире и с орденами на груди.
Сколько раз я уже была в этой столовой, но не замечала этого портрета.
Видимо, отец решил перевесить его из комнаты Памяти сюда. Только для чего?
Родословную Лебландов я выучила. И потому на портрете — знакомое лицо. В его взгляде было что-то что вызывает смутное волнение — так смотрят те, кто привык не отступать. Решительно, бесстрашно, даже мурашки по коже.
Именно этого мне не хватает. Идти вперёд не оборачиваясь.
Кристиан Лебланд, старший брат отца.
Погиб в одном из сражений на Чёрной Переправе от удара врага в Главной битве на окраине Энборга, в южной части Левиндора.
Да, на портрете мой дядя.
Я только начинаю осознавать, что у меня есть наследие — и по крови, и по выбору, и по долгу. Военные драконы.
Внезапно возникает гордость, но её тут же гасит груз ответственности и вся тяжесть этого долга, которую я успела ощутить.
Ужин заканчивается так же напряжённо. Альберт даёт строгие указания и напоминает о том, что я должна и обязана делать.
Я выдыхаю только тогда, когда сажусь в салон мобиля.
Самое сложное позади. Позволяю себе откинуться на спинку сиденья и расслабить плечи, даже фуражку снять.
Я чувствую сильную слабость и снова этот осточертелый гул контура, который то пропадает, то вновь всплывает.
Когда же Морстейн его снимет?
По возвращении в академию я отправляюсь не в казармы, а в медицинский блок, не успев даже прилепить штрафной жетон.
Который я всё-таки получаю за опоздание.
То что я была измотана это слабо сказано, шаг сбивается, и темнеет в глазах на, уже на пятой, ступени лестницы. Задерживаюсь держусь за порочно, и продолжаю подниматься дальше.
Вальдкройцер делает мне порцию уколов, от которых у меня болит вся левая часть ягодицы.
— Есть на что-то жалобы? — проводя датчиком вдоль тела, спрашивает она.
— Гул от контура. Можно его уже снять?
— Нет, — смотрит на показания датчика, поднимается офицер и проходит к столу, записывая что-то в журнал. Где-то там ведь мои анализы крови.
— И в ближайшие дни не сможете, майор Морстейн отлучился по важным делам. Когда будет неизвестно.
Вот как?
Надо бы порадоваться, но одна мысль о том, что я буду ходить на занятия с контуром как прокажённая омрачает весь настрой.
Я отвожу взгляд, но тут же возвращаю его, скользя взглядом по ящикам с папками.
— Есть ещё реакции? — уточняет она, не поднимая взгляда. — Резкие перепады фона, импульсивные ответы, нарушения самоконтроля?
— Наверное, нет. Только немного слабость, — вру я, но ведь оставаться в блоке хуже.
— Это допустимо, — кивает Вальдкройцер. — Я выпишу слабое успокоительное. Возможны нарушения сна и тревожность, это от повышенной чувствительности в открытом пространстве.
От успокоительного я не откажусь, с учётом того, что меня ожидает в ближайшем будущем в академии.
— И ещё, — она вдруг открывает верхний ящик и достаёт знакомый предмет.
Мои брови приподнимаются от удивления.
Накопитель. Мой.
— После инцидента он находился под медицинской проверкой, данные о количестве магии в нём с начала вашего обучения я зафиксировала, — говорит она, кладя прибор на край стола. — Велено вернуть вам.
— Спасибо, — отвечаю я, хотя прекрасно помню, при каких обстоятельствах Морстейн изъял его у меня.
Уж точно не для протокола, а из вредности.
Я встаю с лежанки, поправляя одежду и затягивая пояс. Вальдкройцер ищет что-то в шкафчиках, но, видимо, ничего не находит и проходит к двери.
— Минуточку подождите, — говорит она и выходит, оставляя дверь приоткрытой.
Я уже почти отворачиваюсь и снова смотрю на свежие папки, что лежат в лотке для текущих дел.
Карты курсантов. Их немного.
Я подхожу ближе и вижу: на нескольких обложках стоят тонкие карандашные отметки.
Мой взгляд цепляется за одну из папок.
Моя фамилия.
Сверху прикреплённый скрепкой отдельный лист.
«Главнокомандующему Рэммелу Морстейну».
Так он же не успел их, видимо получить!
Сердце начинает биться быстрее.
Я лихорадочно раскрываю папку, пролистываю страницы и ищу специальный бланк с результатами. Он помечен особой красной печатью.
Там, где блок информации о моей крови — различные шифровальные коды. Разработанные наверное со времён Первой битвы.
И ими ещё пользуются?
Но почему папка всё ещё здесь? Если это так, то Морстейн ещё не в курсе результатов?
И тут меня словно громом поражает мысль.
Я ведь могу найти по крови что-то о своей матери, и даже узнать имя…
В голове плывёт, я хватаюсь за край стола, чувствуя, как учащается пульс.
Я, конечно же, получала такой бланк на руки при поступлении, но там были сокращённые данные. А здесь — целая история.
И, конечно, мне лично никто её не вручит. А делать это где-то в столичном центре стоит больших денег, коими я сейчас не располагаю.
Даже обидно: я не могу расплатиться магией, которой у меня сейчас вдоволь из-за блокирующего контура.
Времени на раздумья не было.
Я хватаю свой накопитель, активирую.
Загорается синяя отметка — работает!
Быстро провожу над страницами. Он работает функционально накапливает не только энергию, но и информацию. Что очень удобно.
Один лист.
Второй.
Возвращающиеся шаги раздаются в коридоре.
— Давай, — шепчу с мольбой я сжима накопитель.
Третий.
Есть!
Устройство едва ощутимо вибрирует, подтверждая сохранение.
Шаги совсем близко.
Я закрываю папку ровно так, как она лежала. Возвращаю лист со скрепкой на место.
Когда дверь за спиной тихо скрипит, я уже стою у лежанки, и поправляю на голове козырёк фуражки на голове.
Но вот кое-что я всё-таки забыла, когда Кройцер опускает взгляд на мой карман кителя, куда я сунула накопитель.
Он мигает. И что самое ужасное — не синим, а зелёным, оповещая, что он уже не пуст.
Сунув руку в карман, отключаю его и натягиваю на лицо невинную улыбку.
— Спасибо, офицер, уколы подействовали, и стало значительно легче.
Но её мраморное лицо остаётся неизменным.
— Хорошо, — она делает шаг к столу, а я выдыхаю всей грудью, унимая бешено бьющееся сердце.
Кройцер ставит на стол крохотный пузырёк и снова садится в кресло, делая короткую запись.
— Возите, курсант Лебланд, по одной капле вечером. Препарат снимает фазовую иммерсию и стабилизирует обратный контур. Это поможет расслабиться.
— Есть, — отдаю салют я и беру пузырёк.
— И не опаздывайте больше на осмотр, — сухо добавляет офицер.
Из медицинского блока я выхожу ещё более разбитой, чем входила. О том, что мне лучше, я, разумеется, соврала.
Пятая точка нещадно болит так, что любое движение напоминает: я не боец, а раненый. Слабость и гул не отпускают по дороге. В казарму я прихожу уже в полной темноте и с глухим стоном вспоминаю, что двери здесь закрываются рано.
Подхожу к запертым створкам.
Дёргаю — безуспешно.
Прекрасно, мать его. Даже казарма сегодня решила не пускать меня внутрь.
И что теперь делать?
Смотрю на окна, в которых горит тёплый свет вечерних ламп, и на холодное дождливое небо.
— Кто тут шастает? — раздаётся раздражённое замечание позади меня.