Страница 62 из 119
И звучало.
Но в самой глубине этой угрозы было что-то другое — тёмное, горячее, невозможное. То, от чего пальцы сами сильнее вцепились в подлокотники, а не в его грудь, чтобы оттолкнуть.
Я должна была возмутиться сразу. Оттолкнуть его. Напомнить, что я не вещь, не награда, не отметка в его личном списке приказов.
Но тело предало меня раньше, чем успел родиться ответ.
Поднимаю взгляд.
Он был слишком близко. Настолько, что я видела тёмный ободок вокруг его радужки. Настолько, что каждый мой вдох почти касался его мундира.
— Я не вещь, майор, — произношу тихо.
Голос почти не дрогнул. И это “почти” он, конечно, услышал.
— Нет, — отвечает он глухо, — ты…
Его взгляд на миг опустился к моим губам.
— Моя курсантка.
Мои губы чуть дрогнули от сплава эмоций: горечи, истерического смеха и волнения.
Рэммел Морстейн держит взгляд на моих губы — осязаемо, тяжело, почти непозволительно.
И я чувствую, как между нами догорает последняя правильная дистанция.
Та самая, которую в Академии называют уставом. Субординацией. Требованием.
Она оседает пеплом у меня под кожей, оставляя после себя только жар и невозможность сделать вид, что я не испытываю этого запретного, опасного влечения.
Морстейн разжимает пальцы на спинке кресла и обхватывает моё лицо, так что я успеваю сделать только короткий вдох.
А потом целует, сначала почти осторожно, будто сам проверяет последнюю границу, и тут же жадно, срывая у меня дыхание.
Его язык входит глубоко в мой рот властно, так что у меня слабеют колени.
Каждый миллиметр губ ощущают его требовательные губы.
Дыхание сбивается, где-то внизу живота предательски тянет, накатывает текучая слабость, разливаясь горячим свинцом по бёдрам, что мне приходится сжать колени, чтобы не чувствовать его силы.
Я упираюсь ладонями в его широкие плечи, пальцами задеваю холодные грубые металлические запонки. Пытаюсь отстраниться, но Морстейн только прижимает крепче.
Не грубо, но так уверенно, будто уже решил за нас обоих.
Я вижу его тёмные ресницы, опущенные веки, резкую линию скулы слишком близко, и это почему-то пьянит сильнее любого вина.
Нет.
Нельзя смотреть на него так.
Нельзя замечать, как он теряет контроль именно сейчас.
Мне бы хотелось довериться, ответить, забыть обо всём, но…
И тут из меня вырывается тихий, почти испуганный стон на грани выдоха, ломающийся в горле. Он такой же ошеломительно жадный, как его поцелуй.
Он слышит.
Мне кажется, он даже чувствует эту вибрацию на своих губах. А сам дышит через нос тяжело, с каждым толчком языка глубже, горячее…
И этот звук, его сбитое дыхание, вплетается в мой стон, делая всё ещё более порочным.
Разум кричит, что нужно это прекратить. Нельзя поддаваться. Нельзя снова повторять ошибки.
К чему это всё приведёт?
Я всё глубже загоняю себя в железный карцер, только стены в нём строит не Морстейн. Я сама. Каждым вдохом. Каждым дрожащим ответом. Каждой секундой, в которой не отталкиваю его.
Потому что он уйдёт.
Конечно, уйдёт.
Отступит, застегнёт мундир, вернёт на лицо ледяное выражение ректора Академии и снова станет человеком, которому подчиняются плац и судьбы.
А я останусь.
С его дыханием на моей коже, и следами от страстных поцелуев.
С унизительным знанием, что сама позволила ему взять у меня единственное, что ещё могла удержать: право не быть использованной.
Он женится на Аурелии. На женщине своего круга. Правильной. Достойной стоять рядом с ним открыто.
А я кем буду?
Ошибкой? Слабостью?
Приютской девчонкой, которую ректор позволил себе в минуту ярости и желания?
От этой мысли меня парализует, ком тошноты подкатывает к горлу.
Я не могу, мне нельзя.
Но тело не слушается до бессилия и слёз.
Оно тянется к нему так, будто не знает ни Аурелии, ни устава, ни будущего, в котором мне снова придётся смотреть ему в глаза и делать вид, что я ничего не помню.
А я помню уже сейчас. Знаю заранее, как он однажды отстранится и скажет что-то окончательное.
И в какой момент я пойму, что я для него просто мимолетное желание.
— Выпустите меня немедленно, — шиплю я, резко поднимаясь с кресла, которое с грохотом откатывается назад.
Припухшие губы горят. Во рту всё ещё остаётся его вкус, на коже его дыхание, в груди этот страшный, горячий разлом.
Я хочу его.
И именно поэтому мне нужно бежать.