Страница 24 из 119
7.
Франческа Лебланд
Два дня я пребываю в медблоке.
Кройцер не отходит от меня ни на шаг, сканирует, делает целительные компрессы, и уже на третий день на коже остаются лишь незначительные следы от болевой фиксации.
А ещё она была очень вежлива и внимательно заходила в палату и утром, и вечером. Вела чёткий режим. Мне даже думать не хочется, кто именно повлиял на такое усердие.
— Уже завтра вы можете приступить к занятиям, — говорит она, — целительные компрессы дают быстрые результаты.
— Наверное, это очень дорогое лечение? — невзначай интересуюсь я.
— Очень, — отвечает. — Майор Морстейн распорядился. Он интересуется вами каждый день, утром и вечером.
Молчание.
— Так, на сегодня всё. Завтра я жду вас в кабинете чтобы написать выписку.
— Спасибо, — отвечаю я и сажусь на койке.
Кройцер покидает палату, а я остаюсь в тиши и полной растерянности.
И всё равно от слов “утром и вечером” в груди становится слишком тепло и слишком больно одновременно.
…И распорядился лечением.
Происходит явно что-то выходящее за рамки.
А ещё я до сих пор не знаю, добился ли главнокомандующий правды от своей невесты или решил всё закрыть.
Нужно это выяснить. Мэйрин приходила, но рассказывала, что в Академии всё тихо. Только пару раз слышала разговоры в женском туалете: слухи зелёных мундиров — “Эта приютская такая растяпа, что сама себя ранила ранжетом, а Аурелия её как всегда спасла”.
Неудивительно, что источник — сама Аурелия. Она умела управлять вниманием целых групп.
А Морстейн так внимателен, потому что просто заглаживает вину. Это не забота. Это контроль под видом вежливости.
Я беру квадратную конфету в блестящей обёртке со вкусом вишни в ликёре.
Разворачиваю и надкусываю.
Он даже конфеты подбирает так же, как и всё остальное — не сердцем, а по инструкции.
Дорого, строго, правильно, то, что должно сработать безукоризненно. Как и он сам. Обёртка красива и аккуратна, а начинка — жжёт и горчит.
Думает, если отправит сладости — всё исчезнет? Как будто вкус вишни может стереть вину.
— Ешьте свои конфеты сами, майор, — отодвигаю коробку.
Если он выбирает Аурелию, значит, мне здесь не место. Уверена, он сделал вывод именно такой.
Я даже могу войти в его положение и понять вынужденные мотивы. Но это не делает их менее болезненными для меня. И несправедливыми.
Горло сжимается, будто я проглотила горькое лекарство.
Я бы предпочла, чтобы он не выбирал её.
Да, чёрт, мне больно, и я не железная. Хотя не должно быть, не должно!
Со злостью поднимаюсь с койки и прохожу к окну.
Туман рассеялся, являя чистое небо с заходящим солнцем. Яркий диск обжигает глаза. Красиво, но невыносимо.
Я разворачиваюсь и прохожу к тумбочке, где лежит мой накопитель. А там — ценная информация.
Изучил ли её Рэммел Морстейн?
Нет. Вряд ли ему это нужно теперь.
Но надеяться, что он перестанет меня контролировать — глупо.
Если я хочу выйти из-под его взгляда, мне придётся понять, как начать его опережать.
Аурелия дала мне три дня, чтобы я вернулась в Зелёную зону. Она не оставит это так просто. Значит, мне нужно немедленно снять этот проклятый ограничивающий контур.
А снять его может только он.
Я сжимаю кулаки. Нужно сейчас же пойти к нему и потребовать это. Сказать Кройцер, что мне нужно срочно к майору, предлог — любой. В конце концов пусть проверит, что я в состоянии себя контролировать, если он этого так опасается.
Я буквально достигаю двери и берусь за ручку, чтобы раскрыть её, как с той стороны кто-то резко открывает её первым. Я успеваю только отпрянуть, чтобы не получить деревянным полотном по лбу.
В палату вдруг заходит дежурная.
— Курсант Лебланд, — поднимает на меня испуганный взгляд, не ожидая увидеть меня у порога. — Вас вызывает к себе главнокомандующий.
Сердце твердеет до раскалённого камня, а потом срывается куда-то в пропасть, разгоняя по венам жар. Это было так неожиданно, что я просто молчу.
— Офицер Валькройцер в курсе. Вы можете покинуть медблок на время.
— Хорошо.
Дежурная уходит.
Стою несколько секунд, слыша своё напряжённое дыхание, и, развернувшись, бросаюсь к шкафу, где висит моя красная форма. В этот раз мне выдали всё: тапочки, пижаму, комплект повседневной одежды и даже халат для похода в душ — разумеется, всё с щедрого плеча ректора.
Быстро заплетаю волосы в нетугую косу. Застёгиваю пуговицы рубашки, смотрясь в зеркало.
На этот раз я не буду молчать. Скажу всё, что думаю…
Или услышу то, чего боюсь.
До главного штаба Академии КАВИ иду как к себе домой.
Охранники уже меня знают и не обращают, на появление курсанта в столь поздний час, внимания.
Я задерживаюсь на пороге, чтобы вдохнуть побольше свежего весеннего воздуха.
В штабе же было строго, сухо и тихо. Возможно, все уже разошлись с рабочих мест, и только Рэммел Морстейн отчего-то решил позвать курсантку на ковёр.
Или это действительно что-то важное, или…
Спотыкаюсь о свою мысль. В желудке как-то неприятно сдавливает.
Собравшись с духом, я вхожу в приёмную, где мне сразу дали понять, что ректор ждёт.
Меня охватывает неприятная дрожь, выработанная за эти месяцы, когда я вхожу в его апартаменты. Тело в этот момент живёт своей жизнью: волнение гуляет по груди, живот напряжён. Но голову я оставляю совершенно холодной.
Шагаю через порог и оказываюсь в уже до боли знакомом пространстве, с плотным воздухом и тёмной драконьей аурой разбавленной его парфюмом.
— Заходи, не стой в дверях, — слышится грудной голос, едва я успела сделать салют.
И уже это сломало все ожидания, которые я строила. Где придирки, одёргивания, недовольный тон, в конце концов, морозный взгляд серых глаз? И всё-таки внутри что-то отзывается на этот голос, то что я стараюсь давить изо всех сил.
Рэммел Морстейн сидел за своим шикарным письменным столом из тёмного полированного дерева, при всём своём безупречном параде: чёрный китель, белоснежная рубашка, гладкий чёрный галстук, ордена и военные нашивки — ему всегда к лицу.
Я приближаюсь, как мне было велено, два строевых шага и вытягиваюсь по струнке. Лицо невозмутимо, я хорошо этому натренировалась.
Морстейн откладывает бумаги и откидывается на спинку кресла.
Оценивающий, внимательный взгляд проходит по мне, как по плацу перед проверкой. И вместе с тем, было в нём что-то, личное, то, что возникает, когда мы наедине.
Горло давит.
Я шла сюда с одной мыслью — чтобы сказать: снять контур. И только открываю рот, как он меня перебивает:
— Выглядишь лучше, — замечает. — Как себя чувствуешь?
Сегодня безоблачно, майор вы перегрелись на солнце?
Он смотрит так, будто отмечает не только отсутствие ран, но и то, как на мне сидит форма. А точнее, что под ней, хотя что под ней он уже лицезрел и не единожды.
Неуместные мысли обжигают стыдом.
Я сжимаю губы, заставляя себя не убегать взглядом.
— Достаточно, чтобы… — начинаю я и тут же запинаюсь. Чтобы наконец потребовать, что я имею право на свободу.
Он смотрит слишком внимательно. Не как на подчинённую, на рядового курсанта. Как будто оценивает не состояние, а глубже, гораздо глубже. И это путает мысли, делает речь вязкой.
Я на миг опускаю взгляд, не выдерживая этого давления.