Страница 22 из 119
Болевую фиксацию, маскировочную сетку мог поставить только опытный курсант. Мог сделать тот, кому многое доступно, и такая тут только одна.
Меня накрывает дикое разочарование. Если это Аурелия… Но зачем ей это?
Стук в дверь прерывает мои мысли.
— Войдите.
В кабинет шагает Рианна Дженельстон.
— Курсант Дженельстон по вашему приказу прибыла, майор.
Идеальная выправка, отточенные движения, лучшая из пехотинцев — она не может соврать, что именно произошло на полигоне.
— Я думаю, вы в курсе, что произошло с Франческой Лебранд?
Смотрит твёрдо, прямо, ни единой эмоции или растерянности.
— Да, майор, — отвечает на выдохе.
Поднимаюсь из кресла медленно, обхожу стол и останавливаюсь сбоку от неё — так близко, что Рианна невольно выпрямляется.
— Кто применил боевую фиксацию?
Мой голос ровный, но она чувствует его спиной.
Я жду.
Заставляю её поднять взгляд.
— Смотрите на меня, курсант.
Её плечи напрягаются, подбородок дёргается вверх.
— Отвечайте.
— Майор…
И тут Рианна сдаёт: сжимает и разжимает пальцы, нервно сглатывает, отводит взгляд и моргает, не зная, что сказать, или сомневается.
— Я жду. Не разочаровывайте меня.
— Аурелия и Франческа… между ними произошёл конфликт. Что там было я не могу знать, точно.
— А что вам известно конкретно?
Дженельстон поднимает взгляд и снова опускает.
— Об этом лучше спросить Аурелию.
Она знает и просто ускользает от ответа.
— Я спрашиваю тебя, откуда у Франчески раны от запретного боевого приёма?
— Она нанесла себе эти раны… сама.
Мышцы сводит, в груди поднимается глухое раздражение.
Рианна опускает взгляд, давая понять что всё сказала.
— Ты хочешь сказать, она сама себя изуродовала? Ради чего? Объясни мне, Дженельстон, зачем курсантка калечит себя на стрельбище? Я что-то не понимаю.
Рианна снова отводит взгляд, напрягается долго собираясь с мыслями, а потом резко поворачивает голову, наконец произносит:
— Всем известно, что она влюблена в вас, маойр.
Дженельстон замолкает, взгляд неподвижен, выжидает когда слова достигнут понимания.
В груди будто что-то проваливается.
Повисла пауза, в которой неожиданные слова проникают под самую кожу острыми ледяными иголками.
Пальцы медленно сжимаются в кулак на подлокотнике кресла, и только по напряжению в челюсти можно угадать, сколько силы уходит, чтобы не выдать реакцию.
Втягиваю в грудь воздух и неспеша возвращаюсь к столу. Алекс настороженно слушает, в его взгляде так же много вопросов.
Несколько секунд проходят в полной тишине.
— Свободны, курсант.
Рианна делает салют, разворачивается и выходит. Я жду, пока её шаги стихнут за дверью, и лишь потом поднимаюсь с кресла.
Слова повисают в кабинете, тяжёлые, как свинец.
— Если это правда… дело плохо, Рэм, — произносит Алекс. — Но не похоже на неё, — тихо говорит Алекс. — Хотя многие курсантки смотрят на своего главнокомандующего так или иначе — тайно, открыто, глупо. Но не Дирсти.
Я отправляю ему свой мрачный взгляд.
Но с ним я согласен — только не она, чёрт бы её побрал.
Я упираюсь кулаками в столешницу и начинаю раскладывать всё по полкам.
В её взгляде всегда была неприязнь наравне с ненавистью: когда приказал безостановочно маршировать её, когда говорил что она не пригодна к обучению, когда указывал на недочёты и слабости, когда, в конце концов, называл её приютской фамилией!
А её поведение это как вызов, разрушить, сломать, сделать что-то назло не только всей академии, но и мне. Она добивалась только одного чтобы её отчислили.
Или заметили.
Такие не закаляются — такие приспосабливаются. Ни принципов, ни чести, одна только привычка выживать любыми способами. Приютская выскочка, с аристократическими замашками.
Вот кто она.
Тогда всё логично. И здесь она воспользовалась положением.
Чтобы что?
Быть ближе?
Тогда почему отказалась от моего условия, когда вылетала из КАВМ, я ведь дал ей выход. Но она выбрала хлопнуть дверью и не воспользовалась моим предложением.
Да как её вообще можно понять?!
Один последний взгляд чего только стоит, был бы у неё ранжет в руках непременно воспользовалась им, всадив мне пулю в грудь.
И я не понимаю.
В ней что-то изменилось. Смотрит так будто я виноват в её неудачах.
Выбрала уйти…
Так не поступают те, кто…
Я обрываю мысль.
Нет.
То, что я только что услышал, не укладывается ни в один факт.
— Дирсти не могла такого сделать физически, — выждав, когда мысли улягутся, говорю я.
— На ней мой контур, ограничивающий любые магические манипуляции, тем более силовые воздействия. Ей мог кто-то в этом помочь. Зачем врать Дженельстон?
— Если честно я сомневаюсь, что это Дирсти, на неё без слёз не взглянешь, ну ты понимаешь. Так хитро всё провернуть ей бы ума не хватило, будем честными.
Бросаю на него тяжёлый взгляд.
— А насчёт Рианны… — продолжает Алекс. — Она могла и соврать, ты же знаешь, что офицер Мартин Стрейн полностью обеспечивает её и её мать. Что они тайные любовники? Аурелия могла запросто шантажировать Рианну: рассказать супруге Стрейна всю правду — тогда вся карьера курсантки Дженельтон рухнет.
Челюсти сжимаются. Я отворачиваюсь от Алекса и упираюсь взглядом в стол.
— Значит… шантаж. Прекрасно.
Отхожу от стола. Медленно. Сдерживая рывок.
Сжимаю кулак так, что хрустит сустав.
— Если Аурелия полезла в это дерьмо, — делаю паузу, — она сама выбрала последствия.
И тогда сходится всё. И ненависть Дирсти. И её жалкие попытки меня задеть.
Потому что всё это время она под давлением своей сестры. С того самого дня, как пробудилась способность иммерсировать. С того дня, как я перевёл её в красную зону. С того самого…
Я сглатываю, вспоминая, как нёс её обнажённой с полигона.
Аурелия решила убрать её.
Пазл сложился. И мне это не нравится.
В дверь раздаётся стук.
Сжимаю кулаки и поворачиваюсь к Алексу, давая понять, что разговор будет камерный.
Он проходит к двери и открывает её, обходительно позволяя пройти даме в кабинет.
Я направляюсь к рабочему столу, пока Лебланд делает шаг за порог.
Опускаюсь в кресло и смотрю на неё.
Долго. Пристально. Не спеша.
— Я рада, что ты вернулся из штаба, — произносит она, сохраняя безупречное спокойствие.
И вся она была безупречна — от кончиков чёрных шёлковых волос до кончиков блестяще начищенных сапог. Пряжка ремня сверкает в дневном свете, как и знаки авангарда на её точёных плечах — они были похожи на созвездия, пробившиеся сквозь абсолютно чёрное небо.
Невозможно прочесть в её взгляде — холодных синих, как море во время шторма — ничего.
Красивая и холодная.
Дирсти была штормовым ветром в его парусах — непредсказуемая, дерзкая, наполняющая движение риском.
Аурелия — твёрдая и неприступная, и я всё ещё не понимал способна ли она укрыть корабль и стать той надёжной гаванью или нет.
Дирсти совсем не такая: она как открытая книга для эмоций, но её поведение — тайна, не поддающаяся никакой логике.
Аурелия ожидает, не смеет приблизиться, и мне это нравилось: она чётко понимала и чувствовала, когда можно сократить дистанцию, а где это рискованно. Тактика, выдержка, холодность.