Страница 15 из 42
— Потому что взрослые иногда думают, что имеют право решать за других. Это плохо.
— Ты тоже так делал?
— Делал.
— А сейчас?
— Учусь не делать.
Артем подумал.
— Мама сказала, что ты починишь самолет.
Андрей достал из внутреннего кармана пальто синий самолет. Крыло было на месте. Аккуратно приклеено, а поверх стыка стояла маленькая прозрачная заплатка.
— Проверишь?
Артем взял игрушку с осторожностью хирурга. Повернул, подергал крыло, прищурился.
— Держится.
— Я укрепил.
— Чем?
— Специальным клеем.
— У тебя есть специальный клей?
— Теперь есть.
— Ты купил?
— Да.
Артем посмотрел на него с новым интересом.
— Только ради самолета?
— Да.
Сын молчал несколько секунд, потом кивнул так серьезно, будто принял важное государственное решение.
— Тогда можно разговаривать.
У Андрея дрогнуло лицо.
Я отвернулась, потому что эта сцена делала со мной что-то опасное. Мягкое. Больное. Я могла выдержать его злость, его вину, его угрозы матери. Но вот это — его на коленях перед нашим сыном, с починенным самолетом и тихим голосом — выдерживать было труднее.
Снизу донесся стук каблуков.
Галина Сергеевна поднялась на площадку.
Нина Павловна сразу перехватила сковородку удобнее.
— Вам сюда нельзя, — сказала я.
— Я хочу поговорить с внуком.
Артем спрятался за мою руку.
Андрей поднялся.
— У тебя нет внука, пока ты не научишься уважать его мать.
— Ты лишаешь ребенка семьи из-за этой женщины?
— Эта женщина — его семья.
— Андрей…
— Уезжай.
— Я завтра подам заявление в юридический отдел. Ты потом сам будешь просить меня помочь.
— Подай, — сказал он. — И я подниму вопрос о подделке документов, перехвате письма и попытке вывезти ребенка из места пребывания без согласия матери.
Галина Сергеевна резко вдохнула.
— Ты пойдешь против собственной матери?
Андрей посмотрел на Артема.
Потом на меня.
— Я уже один раз не пошел против тебя. Этого хватило на всю жизнь.
Она стояла на лестничной площадке, прямая, дорогая, злая. А я впервые увидела в ней не страшную женщину, разрушившую мою жизнь, а человека, который начал проигрывать.
Не потому что у нее стало меньше денег.
Потому что рядом с ней наконец перестали молчать.
Галина Сергеевна ушла через минуту. Медленно. С достоинством. Но ушла.
Нина Павловна закрыла дверь, сняла цепочку, потом снова накинула. Посмотрела на Андрея.
— Чай будете?
— Спасибо, нет.
— Правильно. Вам сейчас лучше уйти, пока я добрая.
— Нина Павловна, — сказала я уже строже.
— А что? Пусть знает, что у ребенка есть охрана.
Андрей серьезно кивнул.
— Я понял.
Артем дернул меня за рукав.
— Мам, Андрей может зайти к нам? На пять минут. Я покажу ему, где самолет живет.
Я замерла.
Вот она, новая граница.
Не Андрей просил. Не я решала за сына.
Артем сам открыл дверь на маленький, осторожный сантиметр.
Я посмотрела на Андрея.
— Пять минут. В коридоре. Без разговоров со мной.
— Хорошо.
Мы поднялись на наш этаж.
Квартира встретила запахом яблочного пирога, который я пекла утром и забыла убрать со стола. В прихожей висела моя бежевая куртка, рядом — синяя куртка Артема с пришитым мною светоотражателем. На комоде стояла баночка с мелочью, квитанции, крем для рук и маленькая машинка без колеса.
Обычная жизнь.
Моя крепость.
Андрей вошел и сразу стал в ней слишком большим. Слишком чужим. Слишком родным. Снял обувь без напоминания, аккуратно поставил у двери, остался в темных носках на коврике с нарисованными звездами. Я заметила это глупое бытовое послушание и разозлилась на себя за то, что заметила.
Артем провел его к стеллажу в комнате.
— Вот тут самолеты. Тут машины. Тут динозавры. Этот злой, но он охраняет.
Андрей слушал так внимательно, будто ему показывали карту секретной операции.
Я стояла в дверях и не вмешивалась.
Пять минут растянулись.
Сын показывал рисунки. Потом коробку с камнями с моря. Потом медаль с утренника. Андрей ничего не трогал без разрешения. Спрашивал коротко, по делу. Артем отвечал все охотнее.
— А это что? — спросил Андрей.
Я увидела, как сын тянется к верхней полке.
Сердце дернулось.
— Артем, не надо.
Поздно.
Он достал красную коробку из-под печенья. Ту самую, которую я убирала повыше после каждого его дня рождения.
— Это для папы, — сказал он Андрею. — Мама говорила, что если когда-нибудь он найдется, я сам решу, отдавать или нет.
Андрей посмотрел на коробку.
Потом на меня.
Я стояла в дверях, и у меня внутри все падало.
— Артем, — сказал он тихо. — Можно?
Сын кивнул.
Андрей открыл крышку.
Внутри лежали рисунки.
Пять штук.
На каждом — кривые детские буквы, разные годы, разные карандаши.
Папе. Мне два. Папе. Мне три. Папе. Я уже большой. Папе. У меня выпал зуб. Папе. Я умею считать до ста.
Андрей взял верхний лист.
И впервые с момента нашей встречи я увидела, как у него дрогнули пальцы.