Страница 14 из 42
Глава 7. Мой сын
Я не помню, как мы доехали.
Помню только, как Андрей отдал короткий приказ водителю, как машина резко сорвалась с места, как огни города потянулись за стеклом длинными мокрыми полосами. Я сидела на заднем сиденье, сжимая телефон обеими руками, и слушала дыхание Артема в трубке.
— Мам, ты едешь? — спросил он шепотом.
— Еду, малыш. Ты где?
— У Нины Павловны. Бабушка стоит в коридоре. Она сказала, что ты занята, а папа попросил меня привезти к нему.
Андрей повернул голову.
В салоне было темно, но я увидела его лицо. Не злость. Холод. Опасный, собранный, взрослый. Такой Андрей, которого я раньше видела только издалека, когда он разговаривал по телефону на службе и одним голосом мог заставить человека на другом конце провода забыть, как дышать.
— Передай трубку Нине Павловне, — сказала я.
Послышались шорохи, потом голос соседки. Взволнованный, но крепкий.
— Марина? Я никого никуда не пускаю. Ты меня знаешь. Тут женщина с водителем, документы какие-то показывает, говорит, что она бабушка ребенка и имеет право.
— Не открывайте.
— Да я что, дурочка? У меня цепочка на двери и сковородка в руке.
Я чуть не рассмеялась. От ужаса. От облегчения. От того, что Нина Павловна со своей сковородкой сейчас была надежнее всех мужчин с фамилиями, связями и дорогими машинами.
— Я через десять минут.
— Не спеши, но спеши, — сказала она и отключилась.
Я опустила телефон.
Андрей смотрел на меня.
— Она сказала, что я попросил привезти Артема? — спросил он.
— Да.
— Я убью ее.
— Свою мать?
— Если она тронет сына.
Слово «сына» снова резануло. Не потому что он сказал его неправильно. Потому что сказал слишком естественно. Будто оно уже встало на место в его жизни, а моя еще держалась за край стола и пыталась не рухнуть.
— Ты сейчас ничего не будешь делать на эмоциях, — сказала я.
— Марина…
— Нет. Это мой дом. Мой ребенок. Моя соседка. Ты войдешь туда только потому, что я разрешу. И если начнешь мериться властью с Галиной Сергеевной в подъезде, Артем запомнит именно это.
Он сжал челюсть. Я видела, как ему трудно проглотить ответ.
— Хорошо, — сказал он. — Как скажешь ты.
Вот это «как скажешь ты» ударило сильнее любого обещания.
Пять лет назад он решал за меня.
Сегодня он заставил себя остановиться.
Машина затормозила у моего дома так резко, что ремень впился в плечо. Пятиэтажка с облупившимся фасадом и желтыми окнами стояла во дворе между мокрыми тополями. У подъезда светил тусклый фонарь. Рядом чернел дорогой седан. У него стоял водитель в длинном пальто, а у входа — Галина Сергеевна.
Даже здесь она выглядела так, будто подъезд должен был извиниться за свою старую дверь, облезлую краску и запах кошачьего корма из подвала.
Я вышла первой.
Андрей за мной.
Галина Сергеевна повернулась. Увидев сына, она сразу выпрямилась.
— Андрей, наконец-то. Объясни этой женщине, что ребенок должен находиться в нормальных условиях, пока взрослые решают вопрос.
— Какой вопрос? — спросила я.
Она посмотрела на меня через плечо.
— Вопрос о месте мальчика в семье Лавровых.
Я подошла к ней ближе.
— Место моего сына рядом со мной. Всегда.
— Вы говорите как обиженная женщина, а не как мать.
Андрей шагнул вперед.
— Хватит.
— Нет, ты послушай, — Галина Сергеевна резко повернулась к нему. — Ты сейчас под впечатлением. Она пять лет держала ребенка от тебя. Ты видел ее работу, ее квартиру, ее круг общения? Ты понимаешь, что мальчик рос без твоей защиты?
— Он рос с матерью, — сказал Андрей.
— С женщиной, которая солгала тебе.
— С женщиной, которой солгали все мы.
Тишина во дворе стала плотной. Где-то хлопнула форточка. За спиной пискнул домофон, кто-то вышел из соседнего подъезда, увидел нас и быстро прошел мимо.
Галина Сергеевна прищурилась.
— Ты уже на ее стороне?
— Я на стороне сына.
— Тогда действуй как отец.
— Я и действую.
— Нет. Ты стоишь рядом с ней, как виноватый мальчик.
Андрей наклонился к ней. Голос стал ниже.
— Еще одно слово о Марине при ее доме — и ты уедешь отсюда без водителя. Пешком.
Она побледнела.
Я видела, что ей больно. Не из-за меня. Из-за того, что ее сын впервые поставил границу там, где раньше она входила без стука.
— Ты пожалеешь, — сказала она.
— Уже жалею. Что не сделал этого пять лет назад.
Он обошел ее и нажал кнопку домофона.
— Кто? — раздался голос Нины Павловны.
— Марина.
Замок щелкнул.
Я вошла в подъезд, не оглядываясь. На втором этаже пахло жареной картошкой, мокрой обувью и старым деревом. У двери Нины Павловны горел свет. Цепочка была наброшена, в щель сразу выглянул один глаз.
— Это ты?
— Я.
Цепочка звякнула.
Дверь распахнулась.
Артем бросился ко мне так, что я едва удержалась на ногах. Вцепился руками в пальто, уткнулся лицом мне в живот и затих. Не заплакал. Мой мальчик редко плакал при людях. Он весь уходил в напряжение, в тишину, в маленькие кулаки.
Я опустилась перед ним на колени прямо в коридоре.
— Я здесь.
— Она сказала, что ты меня отдашь.
У меня внутри всё вспыхнуло.
— Никогда.
— Правда?
— Смотри на меня. Никогда, Артем. Ни одному человеку.
Он кивнул, но пальцы не разжал.
Нина Павловна стояла в дверях с той самой сковородкой. В сером халате, шерстяных носках и с бигуди на висках она выглядела как человек, который пережил войну, коммуналку, перестройку и Галину Сергеевну переживет за двадцать минут.
— А это кто? — спросила она, глядя на Андрея.
Я медленно поднялась.
— Это Андрей.
— Тот самый?
В ее голосе было столько готовности ударить сковородкой, что Андрей, к его чести, не стал включать свое командирское лицо.
— Да, — сказал он. — Тот самый.
Нина Павловна оглядела его с головы до ног.
— Высокий.
— Нина Павловна, — выдохнула я.
— Что? Я оцениваю угрозу.
Артем вдруг повернулся к Андрею.
— Ты ее позвал?
— Нет, — ответил Андрей сразу.
— Она сказала, что ты хочешь меня забрать.
— Я хочу быть рядом с тобой. Забрать от мамы — нет.
Сын всмотрелся в него.
— А зачем она врала?
Андрей присел перед ним. Прямо в узком коридоре, рядом с ковриком, на котором стояли мои мокрые ботинки и тапочки Нины Павловны с помпонами.