Страница 9 из 86
Соседу, видно, очень хотелось, чтобы Матвей Прокопьич что-то сказал утвердительно, согласно кивнул или как-то отреагировал в этом роде, но тот молчал. Молчал, будто не слышал вопроса соседа. Ермоха тоже замолчал, перестав тараторить. Тоже задумался о чём-то. Опустил голову, разглядывая под ногами землю. Встрепенувшись, поднял лицо, глядя на тоже задумавшегося Глушака.
С неба стал накрапывать дождик. Сопки за селом заволокло туманной проседью. Погода опять портилась.
— Слышь, Прокопьич? Может, того? — щёлкнул себе двумя пальцами по кадыку. — Самогонки? По чарке?
— Нет. Спасибо, — отказался Матвей. — Ужинать пойду. Валюха ждёт.
— Перед ужином-то маленько!
— Нет-нет! — решительно отказался от выпивки Матвей.
Ермоха опять почесал плешь, приговаривая сам себе: — Ладно, я тоже пойду. Может, Матрёна сподобится налить? С соседом без проблем бы налила, а теперь голову ломай, с какого бока к ней подкатить…
Прежде чем войти в сени, Матвей оглянулся с крыльца на удалявшегося от калитки, обходя лужи, соседа. Тот жил за несколько изб. Походка у Ермохи какая-то смешная, подпрыгивающая, будто не по земле, а по кочкам ступал. И руками размахивал, будто о чём-то рассуждая вслух сам с собой. А может, так оно и есть, потому что именно в этот момент, когда Матвей смотрел на его удаляющуюся за оградой спину, тот продолжал рассуждать, прикидывая, как у Матрёны к ужину самогоночки выцыганить. Для поднятия, так сказать, боевого духа. Ермоха всякий раз так и поступал. Раньше при возникновении острого желания выпить он признавался жене, дескать, „с устатку“. А после 22 июня тему сменил, мол, „для поднятия боевого духа“. Если Матрёна была сама не в духе, то сразу давала мужу отворот-поворот, мол, какой тебе „боевой дух, окаянный“? А если в хорошем расположении, то соглашалась, но при условии, что нальёт сама и только один раз…
— Садись, дядя Матвей, картошка стынет, — пригласила племянница к столу.
— Накладывай, сейчас только руки ополосну, — Матвей шагнул к рукомойнику, отдёрнув в углу занавеску.
— О чём с Ермохой-то калякали? — спросила Валентина, разрезая повдоль свежие огурцы и натирая их солью.
— Политинформацию мне читал, — вытирая руки насухо полотенцем, отозвался Матвей.
— Как всегда?
— Как всегда.
— Во время сенокоса его не было. Соскучился по радио. К каждому выпуску последних новостей ходит. А новости-то всё одни, — вздохнула Валентина, перебрасывая тугую рыжую косу с груди на спину.
— И не говори, — пододвигая табуретку к столу, согласился дядя. — Ермоха тоже спрашивает, когда изменится обстановка? Кто его знает, когда изменится? Только всё началось…
Валентина разложила ложки, пододвинула тарелку с крупнонарезанными ломтями ржаного хлеба. Заглянула в берестяную солонку. Посуда из бересты — величайшее изобретение русского человека.
— Груздочков бы, — раздавливая картофелину ложкой, заметила девушка. — Пойдут или нет нынче? Сейчас бы им самое время.
— Погода испортилась. Половину лета сушь простояла, теперь поливает каждый день, — отозвался дядя, глянув в окно. — К вечеру, глядишь, опять натянет. Тучи ползут с востока. Ладно хоть, с сенокосом управились. А грузди пойдут, куда они денутся? Как распогодится, так надо будет сходить за увал, глянуть. Маслят нынче сколько было, сама знаешь. И грузди будут. Подсохнет в лесу, посмотрим. В сентябре эти дожди и вовсе ни к чему. До середины октября, до Покрова, надо охотничью разведку произвести, запастись продуктами, подготовиться к промысловому сезону.
После Покрова Пресвятой Богородицы промысловики уходили в тайгу. На промысле вставали в пять-шесть утра. Готовили себе кашу, собакам заваривали муку. Утром собак кормили лишь в сильные морозы, иначе собака, не кормленная, ложилась на снег и не шла за зверем. На день охотник брал с собой „подорожник“ — кусок хлеба с маслом или салом и литровый медный котелок. К зимовью возвращались в шестом часу вечера. На улице перед зимовьём на таганке сразу же варили чай и еду собакам. Сами же начинали обдирать добытую белку. Позже готовили себе ужин и кормили собак. Собакам отдавали беличьи ободранные тушки. Ужинали плотно. Ужин состоял из солёной рыбы, мясной похлёбки с крупой или „сухарницы“ — обваренных крутым кипятком сухарей с добавлением масла. Заваривая чай, добавляли берёзовую чагу и смородиновый лист. Если днём охотник продрог или промочился в холодной воде, то вечером перед едой выпивал деревянную ложку водки, спирта или самогона с целью профилактики простуды.
Продолжительность промыслового сезона во многом зависела от капризов погоды. Если выпадал глубокий снег и ударяли морозы, то заканчивался в середине ноября. При благоприятной погоде промысел продолжался до первых чисел декабря. В „урожайный“ год охотник добывал от 150 до 300 штук белок, в плохие годы 50—100 штук. Кроме того, удавалось добыть 2–3 соболей, 5–6 лис, одного сохатого или несколько коз кабарожек. К середине декабря заканчивалось белковьё. Второй большой период охоты захватывал конец зимы и первую половину весны. Короче говоря, по снежному насту отправлялись промысловики промышлять крупного зверя — сохатых, то есть лосей, изюбрей, то есть благородных оленей. В горно-таёжной зоне вели промысел кабарги, от которой наряду с мясом и шкурой получали ценную мускусную струю…
Матвея Прокопьича одолевали мысли о предстоящем охотничьем сезоне. Огорчало лишь, что у всех изымут ружья. Капканы и плашки, петли и кулёмки можно использовать, но огнестрелы — будь добр — сдай в отделение милиции. И ничего не поделаешь — военное время.
— Несладко теперь будет селянам, — заметил Матвей Прокопьич. — Колхоз никто не отменял. Вся тяжесть легла на стариков да молодёжь. Втянулась помаленьку-то в работу?
— А куда денешься? — вздохнула Валентина. — Животинка есть-пить просит. Как же без ухода?
— Хорошо, что смогли убрать урожай. Видишь, как немец-то подгадал, ударил под самый дых в самую страду. До июля ещё как бы ничего было, но после…
— Ребят молодых почти всех мобилизовали, а в райцентре, говорят, один выпускной класс целиком добровольцами ушли. У бабки Миронихи племянник теперь воюет.
— Многие парни и пожениться-то не успели. Не знаю, к лучшему это или нет, — размышлял Матвей Прокопьич.
— К худшему, так считаю.
— Это почему?
— Осталась бы дома та, кто ждать будет.