Страница 41 из 86
13
…Внутренний двор областного управления НКВД. Малькова втиснули в дверь и повели под конвоем вглубь тесного коридора. Прошли несколько поворотов и ввели в пустую камеру изолятора временного содержания. Из мебели были только три деревянных, соединённых в ячейку кресел, какие бывают в театрах или клубах. Дверь за сержантом захлопнулась, он услышал последние звуки запираемого замка.
Оставшись один, огляделся. Вверху камеры светилось небольшое окошко с решёткой. Стоял полумрак и жуткая тишина. Казалось, что замуровали в склепе. Этой мысли способствовало отношение к нему. Привезли, втолкнули, ничего не сказали, оставили одного. «Надолго ли это? Чего мне ждать?»
Ватная тишина давила и угнетала. Точно весь мир вымер…
В этой непроницаемой тишине задержанный — сержант государственной безопасности — Николай Мальков, помощник начальника областного управления НКВД, провёл весь световой день. «Похоже, что обо мне действительно забыли», — пульсировала в мозгу мысль.
Открыли камеру, когда наступили сумерки. Конвойный велел выходить, и Мальков пошёл к выходу впереди него. Опять пришлось петлять в лабиринте коридоров. У выхода конвоиру передали документы арестованного. Дверь отворилась. Его снова посадили в «чёрный ворон» и повезли в тюрьму. В камере, в которой он оказался, было человек десять. Большинство ждало отправки в лагеря. Его окружили, забросали вопросами. Когда он сказал о том, что не знает, за что арестован и обвинение не предъявлено, ему сразу и безошибочно установили 10-й пункт 58-й статьи — агитация против советской власти. Позднее это действительно оказалось так. На первый допрос к следователю вызвали через три дня после ареста. Следователь оказался незнакомым лейтенантом госбезопасности, худым человеком средних лет. Малькова усадили напротив за стол. С его слов следователь стал заполнять шапку протокола, указывая фамилию, имя, отчество, год рождения. А потом вдруг предложил рассказать о своей преступной деятельности. Увидев удивлённое и растерянное лицо Малькова, он пояснил, что следствие располагает данными об этом. Всю дорогу до камеры Николай думал о вопросах следователя. Раньше он считал, что наказывают только за совершённые поступки, а оказалось, что судить могут и за придуманные. Судить, подбирать статью и устанавливать срок и наказание. Идя на допрос, он наивно верил в справедливость правосудия, возвращаясь, не верил уже ни во что. Во второй раз следователь вызвал опять через три дня. Он объявил, что Мальков обвиняется в контрреволюционной агитации и восхвалении Троцкого.
— У тебя нашли книгу Клаузевица «О войне» с пометками на страницах. Значит, готовился, изучал, ждал начала войны? Опять скажешь, что не троцкист? Ещё нашли разговорник на японском языке. Зачем тебе разговорник?
Следователь написал новый вариант протокола. Николай снова отказался подписывать. Было далеко за полночь, следователь вёл себя крайне грубо, ругался, угрожал посадить в одиночную камеру. Второй допрос окончился тем, что он со злобой порвал протокол и отправил Малькова обратно в камеру. В третий раз вызвали на допрос методично через три дня. Перед следователем на столе лежало дело. Он взял его в руки и стал зачитывать крамольные фразы, которые инкриминировали.
Следователь, убеждал, что признание облегчит наказание. Николай не соглашался: — Кому нужно признание, которое вводит в заблуждение советскую власть? Ничего подобного не говорил! Дайте очную ставку с тем, кто дал против меня показания.
Следователь снова и снова требовал признания. Повторял, что, если не признается, будет хуже. Не получив признания, следователь приступил к составлению протокола. Но то, что он написал, не понравилось ему, он смял испорченный бланк и бросил в корзину. Задал несколько вопросов и стал писать снова, но вынужден был вновь отправить бумагу в корзину. Составляя третий протокол, следователь заметно нервничал. Но в этот раз ему удалось закончить. Он потребовал, чтобы подписал. Тот опять отказался. И вдруг следователь вспылил:
— Ах ты, сволочь! — закричал он и бросился на Малькова. Он замахнулся для удара, тот уклонился, удар пришёлся по шее, образовалась рваная рана, из которой брызнула кровь, запачкав воротник. Вид крови подействовал на следователя отрезвляюще. Он вызвал санитара, чтобы тот наложил повязку. Ещё через три дня Николая под конвоем привели в зал судебных заседаний. За длинным столом сидели трое, председатель, мужчина, и две женщины, заседатель и секретарь. Председатель велел сесть. Конвой занял свои места возле у окон и входной двери. Председатель уточнил его данные, затем спросил, получил ли обвинительное заключение, и объявил состав суда. После этого зачитал текст обвинения.
— Признаете ли вы себя виновным?
— Нет, не признаю. Я ни в чем против советской власти не виновен, — собрав всю волю в кулак, старался говорить как можно спокойнее Мальков, не спуская глаз с судей.
— Значит, не желаете разоружаться, агитацией занимаетесь?
— Какая же это агитация? Вы цитируете какие-то отдельные, ничего не значащие фразы и по ним делаете вывод о моей враждебности. Да и фраз этих я не произносил, и с людьми этими не встречался!
— Зато мы хорошо осведомлены о вашем вражьем настрое и восхвалении Троцкого. А вы эти контрреволюционные фразы называете ничего не значащими?
Наступило молчание. На подсудимого смотрели трое судей, и Мальков не знал, как их убедить в том, что он не враг народа. Судьи переглянулись.
— Вам все ясно? — спросил председатель у женщин. Те кивнули. Дали последнее слово.
— Зачем вы даете мне последнее слово?
Специальный суд, совершаемый «тройкой», проходил при закрытых дверях. Длился не более пяти минут. Объявили приговор: «Пять лет заключения в лагере с поражением в политических правах на два года после отбытия заключения».
* * *
Заключённых отправили по этапу. Сначала по железной дороге до пересыльного пункта. После полок столыпинского вагона двухъярусные нары пересыльного барака показались очень удобными. Пересылка жила своей жизнью — нары то внезапно пустели с отправкой очередного этапа, то пополнялись людьми, прибывшими с новыми эшелонами заключённых. На пересылке без дела не сидели. Каждое утро заготавливали дрова и корчевали пни у ворот. От этой работы поначалу у всех с непривычки ныли руки и болели спины. Инструментов не хватало, пилы были тупые, топоры плохо насажены на ручки.
— Привыкайте, — буркнул неподалёку стоявший мордастый вертухай. — Можно сказать, что вы ещё по-настоящему и не начинали работать.