Страница 48 из 70
Все эти часы после слов подруги я не верила в их реальность до конца. Ревновала, безусловно. Бесилась. Расстраивалась. Но до последнего ждала услышать, что это всего лишь недоразумение, сплетни, чья-то, точно не Тамерлана, бредовая идея, а теперь… Что мне делать теперь?
Прикусываю щёку изнутри, чтобы не разреветься, отворачиваюсь и в очередной раз пытаюсь вырваться. Он же наоборот словно и не понимает этого. Стискивает руки в своей ладони почти до боли и требует:
- Отвечай, Ласточка! Кто. Тебе. Сказал.
Упрямо молчу. Часто моргаю, сдерживая слёзы. А прихожая, несмотря на мои усилия, всё продолжает расплываться.
- Кто? Алана? Мама? Карим?! О чём вы говорили наедине? Почему ты, вообще, позволила ему быть рядом и села к нему в машину?
- А что мне ещё оставалось делать? - спрашиваю едва слышно. - Мёрзнуть ночью посреди дороги в сломанном такси?
- Если захотела уехать, то должна была подойти с этим вопросом ко мне, а не заказывать такси!
Качаю головой, не веря своим ушам. Не ситуация, а сюр какой-то. У него невеста, а он меня ревнует. Злится. Видит в другом мужчине угрозу, тогда как я всегда лишь к нему и для него…
- С какой стати я должна была подойти к тебе, Тамерлан? С какой?
Сама же своими словами себе делаю ещё больнее.
- Я тебе кто? На каких правах я бы подошла к тебе при всех? - напоминаю с горечью. - Я всего лишь подружка твоей младшей сестры.
- Это не так, Маруся. И ты это прекрасно знаешь! Иначе я бы не стоял здесь в такое время и не…
Тамерлан, кажется, наконец, понимает в каком мы положении находимся, как выгляжу я, как после всего произошедшего выглядит он в моих глазах, и поспешно разжимает пальцы, отпуская. Руки тут же безвольно падают вдоль тела. Надо бы прикрыться, попросить его уйти, а после чего от души проплакаться, выпустить из себя эти невыносимые, раздирающие изнутри эмоции, чтобы стало легче, вот только неожиданно осознаю, что у меня больше нет сил ни на что.
Этот день, Баграевы и открывшаяся правда опустошили меня полностью.
Слёзы дезориентируют в пространстве и я тычусь, как слепой котёнок, в стену, ослабевшими пальцами пытаюсь справиться с платьем, но ткань скользит в них, не желая слушаться. Наверняка выгляжу сейчас максимально жалко. Полуобнаженная, со следами поцелуев на коже, разбитая.
Пташкины крылья обмакнули в мазут и теперь она не может летать. Спасибо, что хотя бы не вырвали с корнем.
- Ласточка моя… Я… - он тяжело вздыхает. - Виноват. Прости.
На плечи опускается тяжёлая ткань пиджака, в который Тамерлан закутывает меня как в халат и снова стискивает в объятиях, прижимая к себе так крепко, кажется, даже кости хрустят.
- Что ты делаешь? - слабо сопротивляюсь. - У тебя невеста! Невеста!
Слёзы душат и сдерживать их ресурсов почти нет. Ещё чуть-чуть и…
- Она мне никто, - Тамерлан моего сопротивления то ли случайно, то ли специально не замечает. - Я ничего и никому не обещал. Никаких свадеб не планировал и не собираюсь этого делать в ближайшее время.
И мне так хочется ему сейчас поверить. Дико хочется! Кажется, я ещё никогда и ничего так сильно не хотела. Поверить, замять эту тему и больше никогда к ней не возвращаться, но не могу. Не могу, потому что… А я… Я тогда кто? Я в его планы хоть каким-то образом вписываюсь, интересно? Мне ведь тоже ничего обещано не было. Одно предложение, моё согласие, два с лишним месяца тайных встреч…
Господи, да я же любовница! Грязный секрет, который ото всех прячут!
Замираю, оглушённая осознанием.
Секунда, вторая, третья… И меня накрывает спасительной истерикой:
- Я не буду твоей любовницей, Тамерлан. Не буду! - предпринимаю очередную попытку вырваться. Безуспешно. - Я слишком тебя люблю для того, чтобы делить! - признаюсь, судорожно всхлипывая. - Так люблю, что согласилась быть с тобой, не требуя ничего взамен… Но любовницей… Нет. Никогда! Ни за что!
- Маруся…
Плачу, не скрываясь, дёргаюсь в его стальных объятиях, отчаянно пытаюсь оттолкнуть.
- Тебе лучше уйти, Тамерлан.
- Нет.
- Я хочу, чтобы ты ушёл!
- Я. Сказал. Нет, - отрубает безапелляционно.
Спорить бессмысленно, да?
Снова всхлипываю. Прекращаю бестолково барахтаться, потому что понимаю, что только себя этим измучаю, и замираю иноком. Просто стою и молча лью слёзы ему в рубашку, стоящую как ремонт этой самой прихожей, до которого мы с мамой всё никак не можем добраться и накопить денег. Но Баграев не был бы Баграевым, если бы такой вариант развития событий его устраивал.
Вместо того, чтобы дать мне возможность как следует прореветься, не демонстрируя при этом красоты своего отёкшего лица с потёками косметики, он обхватывает его ладонями, заставляет посмотреть на себя и, чётко выговаривая слова, отрезает:
- Ты не любовница! Ты моя Ласточка. Моя. Без остатка, помнишь?
Горько смеюсь сквозь слёзы.
Уж кто-кто, а я-то прекрасно это помню. Не принадлежи я ему, действительно, без остатка, абсолютно добровольно, то стояла бы сейчас здесь? Было бы мне так больно и плохо? Очень сильно сомневаюсь…
- Повторяю, Маруся, никакой женитьбы нет и не будет, пока я сам не захочу.
Обсидиановые глаза, как обычно, затягивают в свои невероятные глубины.
Интересно, та, другая, тоже в них так пропадает? Она его, вообще, любит? На её месте я бы…
Нет. Нет. Нет. Не нужно об этом думать. Нельзя. Нет. Я с ума так сойду!
- Я говорю тебе правду.
Знаю. Никто не в силах заставить Тамерлана Зауровича Баграева сделать что-то против его воли. Вот только легче от этого мне не становится.
- Веришь?
Я киваю. Он смотрит на меня ещё несколько долгих секунд, удостоверяясь, что это, действительно, так, и снова целует. На этот раз щемяще-нежно, бережно, без единого намёка на то безумие десятиминутной давности. А оторвавшись, ставит точку в ссоре непререкаемым:
- И я хочу, чтобы ты впредь не позволяла другим мужчинам пожирать тебя глазами у всех на виду, открыто одеваясь, не общалась с ними, не танцевала и тем более не оставалась с ними наедине. Такое поведение для моей женщины недопустимо.
Молча выслушиваю, мечтая сейчас лишь о том, чтобы этот ужасный день и ещё более ужасная ночь закончились. Наверное, не будь я настолько опустошена, то попыталась бы поспорить, но сил нет даже стоять прямо, не то что отстаивать свои границы. Тамерлан и половина его семьи проехались сегодня по ним бульдозером, превратив в ничто.