Страница 14 из 62
— Сын Николая Степанова? У него акции ещё в наличии или на тебя все спустил?
— Какие акции?
— Перестань овцу из себя строить! Ты умудрилась подцепить сынка крутого чувака, это отличная работа, малыш! Но ты с ним не из-за его красивых глаз, хоть мне-то не ври! Думаешь, я не знаю, почему ты под меня легла, а? Деньги-денежки, Кира, только они тебе нужны. Вам всем только они и нужны.
— Если ты посмеешь меня тронуть хотя бы пальцем, я молчать не буду, Филипп. Я напишу заявление в полицию! Я в СМИ работаю, забыл?
— Это ты забыла, Булкина. Я акционер, и ты работаешь на меня. Ртом своим работаешь на меня, Кирочка! Оцени каламбур! И это, Степанову своему звони, пусть забирает тебя. Не стесняйся, здесь все свои, звони-звони! Мы с ним коньячку хлопнем, прошлое вспомним. Он же не за рулем сейчас, да? Да. Могу деньжат на такси подкинуть, мне не жалко для хорошего работящего человека. Ой! А что такое? Не хочешь звонить? Хм… Намек понял! Малыш, ты меня волнуешь!
Набираю эсэмэску Виктору Коссиге, пальцы путают буквы, тыкают мимо.
— Адрес диктуй! — набираю быстро, боясь, что телефон отберут. Хотя с чего бы?
— Какие высокие у вас отношения! Вау! Впечатлен, впечатлен! Ладно, коньяк с меня, раз уж обещал. А ты изменилась, Лилька права, ты стала такой смелой, Булкина.
Значит, стерву из супермаркета зовут Лиля. Ну, хоть в чем-то я не ошиблась.
Мы проезжаем сквозь оставшийся от некогда огромного леса небольшой ельник, сворачиваем на великолепное шоссе, смахивающее на взлетную полосу частного аэропорта, двигаемся мимо заборов, за которыми виднеются верхние этажи и крыши стильных коттеджей и особняков, подъезжаем к воротам. Снег убран до асфальта и уложен по сторонам от дороги в аккуратные валы. Въезжаем во двор. Красиво. Дом похож на декорации к какой-нибудь голливудской мелодраме про миллионера и Золушку.
— Малыш, выходи! Давай руку!
Мне всё ещё дурно, я пытаюсь встать на ноги, но помощью Фила приходится воспользоваться.
— Не торопись, вот так. Кира, нам только подняться на крыльцо, давай.
— Лид, это моя старая знакомая, ей плохо, организуй… не знаю… сладкого чая что ли?
Девушка в платье горничной срывается с места. Я опускаюсь в удобное кожаное кресло, обращенное к панорамным окнам, сквозь которые отлично виден великолепный заснеженный сад. Дрожат руки, колени, в груди вибрирует какой-то орган, и тошнота подкатывает к горлу.
— День, добрый, Олег, у нас тут вот… Кире стало плохо.
Филипп подводит ко мне мужчину лет пятидесяти с кожаным дорогим саквояжем в руках. Ни дать, ни взять земский доктор.
— Давайте-ка померим давление, Кира. Какое редкое имя. И вам очень идёт! Вы меня слышите?
— Да.
— Шум в ушах?
— Немного.
— Рабочее давление какое?
— Не знаю.
— Плохо, плохо, нужно знать! Так, все, сапоги ей расстегните и снимите, ноги на банкетку. Так.
Доктор пользуется старинным тонометром, не доверяет, видимо, новомодным аппаратам.
— Ну что, скакануло знатно! Такое раньше бывало? Вы расстроились? Испугались? Что предшествовало приступу?
Пожимаю плечами.
— Хорошо, вот это примите сейчас и минут десять посидите спокойно. Потом еще раз померим.
Я послушно запиваю крошечную таблетку водой, любезно поданной мне Лидой. Откидываюсь на спинку кресла, прикрываю глаза. Как ты так вляпалась, Кира? Постепенно выравнивается дыхание, перестают дрожать руки и ноги.
— Ну ты как, малыш? Если хочешь, можешь полежать, здесь несколько спален. Голодная? Да не молчи ты, блин! Доктор? Ей еще какие-то лекарства нужно дать? Доктор?
Мой мучитель выходит из гостиной и разговаривает с доктором, они подходят ко мне вдвоем, Олег снова измеряет давление.
— Неплохо, но еще таблеточку, пожалуй! Вот.
Снова послушно принимаю лекарство: мне нужны силы для побега.
— Где моя сумка?
— Ожила! Лид, принеси! Олег, спасибо, вот, возьмите!
Доктор, получивший несколько банкнот за визит, уходит. Горничная протягивает мне сумку и тоже испаряется.
— Мне нужно домой.
— Попозже поедешь. Окочуришься по дороге!
— Зачем ты привез меня сюда? Можно было просто вызвать скорую. Или так натерпелось похвалиться богатством? Никто уже не удивляется?
— Чего? Ты долбанулась башкой что ли, Булкина? Какое, на хрен, это богатство! Это так — дачка! Продать никак не мог, а потом решил оставить на память. Не люблю отели и проституток. А здесь Лидка. Следит за домом, готовит и подмахивает как богиня. Ол инклюзив!
— Мерзко.
— Да ладно! Чем она хуже тебя-то? Ты за деньги, и она за деньги. Плачу я хорошо, не жадничаю. Будет дальше стараться – квартирку куплю. Да, Лидок? – орёт Фил куда-то в пустоту огромного дома. — У меня к тебе предложение, Булкина. От которого ты не сможешь отказаться. Мы же хорошо понимаем, кто тебе платит зарплату? Понимаем! Хочешь её дальше получать и занять какой-нибудь уютный начальственный кабинетик? Молчишь? Не доверяешь?
— Не старайся, я уволюсь.
— М-да? Не хочешь карьеры? Жаль. Ну, тогда остается только кино.
— О чём ты?
— Брось, Кира. Понятно же, что Степанова ты терять не хочешь. А мы – смотри, как умеем! — Фил вытягивает руку со смартфоном в сторону и вверх, и я не успеваю выпрямится, как он делает несколько снимков. — Что можно подумать, глядя на вот такое фото? А? Смотришь, Булкина? Смотри-смотри, какая расслабленная у тебя поза, и глаза прикрыты. Гетера!
— Дурак ты, Фил. Фотография ничего не значит.
— Согласен. А видео? А? То самое? Оно у меня на нескольких носителях. Дрочу я на него в минуты вынужденного воздержания. Пусть и Алексей Николаевич полюбуется. Ты ведь ему не показывала? Нет? А зря! Очень, знаешь ли, заводит.
— А ты точно бизнесмен, Филипп? Разговариваешь, как шваль подзаборная. И никакой дом тебе статуса не добавит. Как был ублюдком, так ублюдком и остался!
— Ого! Зубы отрастила что ли? — Стрежинский ставит обе руки на подлокотники и нависает надо мной. — Малыш, я могу быть каким угодно, суть дела не изменится: я имею то, что тебе только снится! Захочу, и тебя иметь буду, Булкина. Цену назови.
В его глазах… тоска? Мне страшно, хочется вжаться в кресло до предела.
— Совсем спятил?
— Спятил… Как только тебя увидел, сразу вспомнилось всё, — колено Филиппа бесцеремонно втискивается между моих ног. — Ты ведь меня любила по-настоящему, одна ты. Все эти суки со мной только за деньги. А ты… — рука Стрежинского легко касается лица, и я вздрагиваю как от удара. — Ты настоящая, Кира. Живая, не надутая.