Страница 60 из 68
Глава 20
Отец сидел в кабинете. Он смотрел в окно на сад, освещенный солнечными лучами, которые упрямо пробивались сквозь серые тучи; его взгляд был пустым и далеким. Прямо перед ним на столе лежал раскрытый семейный альбом. Когда я вошла, папа вздрогнул и обернулся. Увидев меня, он с грустью улыбнулся.
— Как погуляла, Алиса?
— Хорошо, папенька. Воздух такой свежий… Голова прошла, — я подошла к камину, инстинктивно пряча правую руку в складках платья. Ладонь не болела, но странное, смущающее тепло все еще жило под кожей. «Сердце Феникса» молчало, притихшее, умиротворенное.
— А князь? Вернулся с тобой? — спросил папа, и в его голосе прозвучало отцовское беспокойство.
— Максим Сергеевич остался еще прогуляться. Он… оказался интересным собеседником, — я выбрала слово осторожно, садясь в кресло напротив. Мне нужно было заговорить. Сейчас. Пока мы одни. — Папа, я хотела спросить кое-что… о маме.
Отец тяжело вздохнул; этот разговор его не радовал.
— Ты стремилась приехать в усадьбу не просто так. Верно? — Теперь он внимательно наблюдал за мной. Что отец мог знать о маминой семье?
— Да, — тихо сказала я. Мне нужны были его ответы, чтобы разобраться во всем, наконец-то понять… — Что ты знаешь о роде Каравелла и о том, кем была мама?
Отец внезапно поднялся, подошел к закрытому окну и, чуть помедлив, повернулся. Он сжал челюсти с такой силой, что губы превратились в тонкую нить, а желваки ходили ходуном.
Он долго смотрел на меня, и в его взгляде видна была борьба. Наконец, будто приняв решение, от которого зависит вся его жизнь, он тяжело вздохнул.
— Елена была… прекрасной, умной… — отец замолчал, ему было тяжело говорить о маме даже спустя столько лет. — И да. Я знал, что ее семья — не простые ювелиры. Что у них были… старые секреты. Древние ритуалы. Елена называла их «памятью крови». Тогда я думал, это просто красивые слова для семейных преданий. Когда пропал Марк… твой дядя Марк, Елена очень страдала, и я… не видел ничего опасного в том, что она водила тебя в подвал, где находился, как она говорила, храм их семьи. В тот день, когда случился пожар, я был в столице, и ты… со мной. До сих пор мне страшно представить, что я мог потерять вас обеих, если бы оставил тебя дома…
— Папа, — я поспешила к нему, чтобы обнять. Поддержать. — Тот пожар. Взрыв. Разве это был несчастный случай?
Напряженная тишина застыла в кабинете. Даже артефакты в стенах, казалось, притихли. Отец смотрел на меня, и в его глазах я впервые увидела не отцовскую любовь, а смятение взрослого мужчины.
— Нет, — выдохнул он наконец. — Было проведено расследование, и виновных никто не обнаружил. Но Елена столько раз спускалась в подвал… и уверяла меня, что там безопасно. К тому же… огонь, он не мог… просто не мог причинить ей… вред.
У меня перехватило дыхание. Я взглянула на папу, он пристально смотрел на меня. Если он знал мамину тайну, значит, поймет меня, когда я расскажу ему.
— А почему… почему ты молчал? Почему не рассказал следователям?
— Что я мог сказать? — в голосе отца ощущалась усталость и бессилие. — Что моя жена не могла сгореть? Меня сочли бы сумасшедшим. А тебя… — отец с тревогой взглянул на меня. — Я боялся, да и сейчас… боюсь, что наследие Каравелла перейдет к тебе.
— Папа… я теперь тоже не боюсь… огня, — прошептала я, и тут же отцовские пальцы до боли впились в мои плечи.
— Молчи, — так же шепотом сказал он. — Никому ни слова…
Отец больше не скрывал своего страха. Он ощупывал мои плечи, руки, лицо. Его пальцы дрожали, а мне так хотелось успокоить папу. Сказать, что моя тайна сохранена.
— Никто не знает, — тихо произнесла я. Отец кивнул.
— Хорошо. Если бы Елена была жива… Дочка, не вздумай больше приближаться к огню, — ужас в его глазах был направлен не на меня, а на мою… безопасность. — Каравелла не просто так скрывали эту способность. Твоя мама… думала, что все закончилось, и порой слишком открыто вела себя в усадьбе. Да и Марк… держался вызывающе. Он был неплохим человеком, но вся эта таинственность раздражала его. Марк считал, что миру пора узнать, на что способны Каравелла. Он поехал в столицу и… пропал без вести. Елена затаилась. Мы сыграли свадьбу, и вроде все успокоилось. Родилась ты…, а потом случился пожар. Алиса, ты — все, что у меня осталось.
Голос отца дрогнул, а в глазах блеснули слезы.
— Когда я приехал в усадьбу, когда… узнал, то сторож Василий принес мне обгоревший дневник Елены. Это все, что осталось от нее, и фотографии… Я дневник не читал, помню, как открыл, увидел ее почерк и не… смог. Слишком было больно. Потом, помню, еще ко мне инок подходил… он останавливался в усадьбе… Помогал разгребать завалы после взрыва. Спрашивал, сохранилось ли что-нибудь от Елены — записи, семейные реликвии… комнаты Елены находились в правом крыле, ничего не осталось, а вот дневник… Я ему не отдал. Скрыл от него последнюю память о ней.
Инок? Орден Черного Феникса был здесь. Давно, когда случился взрыв. А может… страшно было подумать… Выходит, и я теперь в опасности.
— Василий поклялся никому не рассказывать о дневнике Елены. Он был верен семье Каравелла, с малолетства у них работал. Я уверен в нем, поэтому о дневнике никто из чужих не знает.
— Что с ним стало? И откуда появился… Никифор? — спросила я.
— Сердечный приступ. Василий был немолод, а Никифора посоветовал Григорий Львович. Нынешний сторож тоже из Казакова. Грише я доверяю как себе.
— И еще… папа, я хочу, чтобы ты знал… об иноке Ираклии, — я раздумывала, рассказывать обо всем или лучше промолчать, но сейчас, поняв, что отец знает тайну Каравелла, решила… открыться. Не во всем.
Возможно, позже я расскажу о кулоне, костре, Воронцове и о том, как перенеслась на три года назад. Как же все-таки хорошо, когда есть человек, которому можно все рассказать. Я столько всего держала внутри… Находясь постоянно в напряжении, всюду видя заговор. Так можно постепенно сойти с ума. Слова полились потоком, который я так долго сдерживала.
Я рассказывала о маме, золотом фениксе. О том, как спустилась ранним утром в подвал, как у меня ничего не вышло, а потом инок Ираклий обжег свечой мою ладонь.
— Ничего, — я показала ее папе. — Когда я вернулась в комнату, то набралась смелости и поднесла руку к огню в камине. Боль была, но не такая острая.
Отец смотрел на меня, и паника в его глазах стала уступать место другому чувству — горькому, страшному пониманию.