Фармазон

Проверил повязку — кровь не сочилась. Жить будет. Если, конечно, сам не наделает глупостей, когда очнется.

Ночь тянулась медленно, под мерное потрескивание дров и завывание ледяного ветра.

Наступило тихое морозное утро. Бледный, сизый свет начал пробиваться сквозь щели под крышей, выхватывая из полумрака стропила и пыльные углы. Приют внизу постепенно просыпался — послышались первые приглушенные шаги, скрип половиц.

Я открыл глаза и сел на своем одеяле, мгновенно сбрасывая остатки сна.

На продавленном матрасе сидел Рябой.

Он тяжело опирался спиной о стену. Лицо бледное, как у мертвеца, на лбу блестит холодная испарина, грудь тяжело вздымается. Но взгляд…

Взгляд у него был абсолютно осмысленный. Цепкий, колючий, настоящий волчий взгляд. Он молча сканировал чердак, оценивая обстановку.

А в двух шагах от него на перевернутом деревянном ящике замер Упырь.

Пацан сидел неестественно прямо, напряженный, как сжатая до предела пружина. Он сверлил гостя тяжелым, немигающим взглядом. Его правая рука, скрытая от Рябого полой куртки, лежала на рукояти ножа. Я с первого взгляда понял эту позу: одно неверное или резкое движение Рябого, и Упырь без колебаний всадит ему нож в шею. Рябой из-за угла обзора и слабости ножа не видел, но явную угрозу от угрюмого подростка точно чувствовал.

Я поднялся на ноги. Хрустнул затекшей шеей и негромко скомандовал остальным пацанам, которые уже начали шевелиться на своих лежанках:

— Подъем.

Сонная стайка быстро подобралась. Я кивнул на лаз:

— Дуйте вниз. Пожрите, умойтесь. Упырь, ты тоже свободен.

Упырь нехотя оторвал взгляд от Рябого, медленно спрятал нож и молча кивнул. Через минуту тяжелая доска лаза со скрипом встала на место. Мы остались одни.

Только треск поленьев в печурке нарушал повисшую тишину. Я неспешно пододвинул ящик, на котором только что сидел Упырь, устроился напротив Рябого, опираясь локтями о колени, и спокойно произнес:

— Ну что… поговорим?