Страница 28 из 86
Он устроился в подворотне дома, выходившего задворками на конюшни, где «молочник» держал лошадь. Ждать пришлось недолго. Около полудня знакомая крепкая фигура в тулупчике выскользнула из ворот и быстрым шагом направилась в сторону, где начинались трущобы, называемые в народе «Кочки».
Михаил насторожился. Это меняло дело.
Он скользнул следом, держась на расстоянии, прячась за спинами редких прохожих и углами домов. Мерзавец вел себя осторожно — останавливался, оглядывался, поправлял штаны, заправленные в сапоги. Михаил понимал: главное — не маячить за спиной, а идти параллельно, угадывая маршрут, и не смотреть на «молочника» подолгу.
Так они углубились в район, где даже днем было сумрачно от тесноты домов, где воняло помойками и кислой капустой, а мостовые превращались в грязное месиво. Здесь городовые появлялись редко, только если кто-то кричал «караул», да и то не всегда спешили.
Мерзавец свернул в узкий переулок, заставленный телегами и бочками. Михаил прижался к стене, выглянул из-за угла. Молочник стоял у покосившегося забора и переговаривался с невысоким коренастым мужиком с перебитым носом и цепким взглядом, какие бывают у тюремных надзирателей или охотников за беглыми. Они говорили недолго, мужик кивнул, сунул руки в карманы и двинулся в глубину квартала. Молочник развернулся и пошел обратно.
Михаил принял решение мгновенно. Этот подлец никуда не денется, а вот от перебитого носа, возможно, тянулась нить к Ванечке. Он двинулся за коренастым.
Тот шел уверенно, сворачивал в такие подворотни, где и днем было темно, лавировал между лужами, полными помоев, и явно чувствовал себя здесь как рыба в воде. Михаил не отставал, хотя сердце колотилось где-то у горла. Район был опасный, и надо было быть начеку.
Коренастый остановился у покосившегося двухэтажного дома с выбитыми и заколоченными досками окнами на первом этаже. Он оглянулся, Михаил прижался к стене сарая, едва дыша. Мужик скрылся в подъезде, откуда пахло кошачьей мочой.
Михаил выждал, считая про себя до ста, потом скользнул к подъезду. Внутри было темно, хоть глаз выколи. Он нащупал ногой ступени и стал подниматься, стараясь ступать бесшумно. Где-то на втором этаже хлопнула дверь, послышались голоса.
Он замер на лестничной площадке. Голоса доносились из-за двери в конце коридора. Михаил подобрался ближе, прижался ухом к щели между косяком и дверью. Сквозь гул крови в ушах пробились обрывки фраз:
— …пацан не рыпается?
— Куда ему, щенку… Сидит тихо.
— Нюхач велел не трогать пока, живым держать, на всякий случай. Девка может пригодиться.
— А если скиснет?
— Нюхач сказал — не скиснет. У нее там, в столице, дел теперь много. Как припрет, так и запляшет как миленькая. А пацан — гарантия.
Михаил почувствовал, как кулаки сами сжались до хруста в костяшках. Ваня. Живой. Здесь, в этом проклятом доме.
— …Слышь, Косой, а Нюхач не боится, что Горские хватятся? Все-таки приютский сирота, а пропал.
— А кто хватится? В приюте бумагу подмахнули, что усыновлен благодетелями. Ищи ветра в поле. Да кому он нужен, этот малец? Никто и не вспомнит через месяц.
За дверью засмеялись, звякнула посуда. Михаил понял, что больше ничего не узнает, и надо уходить, пока не застукали. Он бесшумно спустился по лестнице. Сердце колотилось, но не от страха — от ярости и облегчения. Мальчишка жив. И он, Михаил, знает, где его искать. Оставалось одно: понять, сколько там этих «нянек» и как вытащить мальца, не подставив под удар Парашу и не сорвав планы Алисы Арсеньевны.
Михаил выскользнул из подъезда так же бесшумно, как и вошел. Он сделал шаг от двери, втягивая голову в плечи, чтобы слиться с темнотой, и тут же боковым зрением уловил движение справа. Рванулся было в сторону, но не успел. И тут же его словно оглоблей огрели по спине, между лопаток. Михаила швырнуло лицом в грязь, перед глазами вспыхнули искры, а в легких не осталось воздуха.
— А вот хрен тебе, а не побегал, — прохрипели над ухом.
Слуга попытался перевернуться, но тяжелый сапог придавил ему поясницу, вдавливая в жидкую грязь. Кто-то грубо схватил его за волосы, рванул голову вверх. Перед глазами, в темноте, мелькнуло знакомое лицо — тот самый коренастый с перебитым носом.
— Ты кто такой, падла? — дыхнул тот перегаром и гнилыми зубами. — Что тут высматриваешь? А ну, говори, пока кишки не выпустил.
Второй, тот, что ударил со спины, навалился коленом на ноги Михаила, выкручивая руки. Боль прострелила плечи, но Михаил сдержал крик. Знал: закричишь — прирежут сразу, чтобы шума не было.
— Да я местный, — просипел он, сплевывая кровь и грязь. — Извозчик я. Лошадь ищу, убегла проклятая. Забрел сюда, думал, может, во дворе стоит…
— Врешь, сука, — коренастый ударил его по лицу наотмашь. В глазах потемнело, рот наполнился кровью. — Лошадь он ищет. По подъездам шастает, у дверей слушает. Я тебя еще когда с Крепышом терся, засек. Ты за ним шел, думал, не вижу?
Михаил похолодел. Значит, все-таки заметили. Этот, коренастый, оказался не так прост.
— Обыщи его, Штырь, — приказал коренастый.
Тот, второй, грубо обшарил Михаила, вытащил из-за пазухи старый армейский кинжал, из кармана — горсть медяков и засаленный платок.
— Ножик при нем, больше ничего, — доложил Штырь. — Денег кот наплакал. Не похож на сыскаря.
— Сыскари разные бывают, — коренастый наклонился ближе, вглядываясь в лицо Михаила. — Ты откуда сам? Чей будешь?
Михаил молчал, лихорадочно соображая. Если скажет правду — убьют сразу. Если соврет — проверят и тоже убьют. Надо тянуть время, говорить то, что они захотят услышать.
— Да от Губина я, — выдохнул он, вспомнив подрядчика. — Молочник, Крепыш, задолжал хозяину. Губин послал проследить, где он деньги прячет. А я… ну, полез куда не надо. Дурак.
Коренастый хмыкнул. Поверил или нет — непонятно, но руку с волос убрал.
— Губин, значит, — протянул он задумчиво. — Знаю я этого жирного борова. Своих людей за должниками посылает. Ладно… Штырь, вяжи его. Отведем к Нюхачу, пусть решает. Если врет — сам и прикопает.
Михаилу связали руки за спиной рваной веревкой, больно стянув запястья. Подняли, толкнули в спину. Он еле устоял на ногах — ребра, похоже, треснули, каждый вдох отдавал острой болью.
— Шагай, извозчик, — коренастый ткнул его кулаком между лопаток. — И не дергайся. Дернешься — кишки выпущу прямо здесь и собакам скормлю.