Страница 98 из 111
За месяцы сытой, спокойной жизни у Маргареты он от такого уж отвык. От спанья на голых досках ломило бока и спину. Хорошо ещё Фёдор, добрая душа, приволок тулуп укрываться, не то околел бы от холода.
Проклятая голова тут же дала себя знать.
— Что, баба прогнала? — сочувственно поинтересовался Пушников, когда гостевание Матвея в его епархии перевалило за пятые сутки.
— Сам ушёл, — буркнул тот.
— А чего? С глупостями, что ль, приставала? Чтоб под венец вёл? Так ты поучи её слегонца.. — Фёдор любовно огладил рукоять плети, что висела на стене. — С бабами просто: поучил чутка, и приголубь. Оне такую науку страсть уважают. Шёлковая станет.
Матвей дико взглянул на сослуживца — мысль о том, чтобы ударить Маргарету, показалась чудовищной. Да и за что? За то, что она спасла его никчёмную жизнь? Она же хотела помочь.. Откуда ей знать, что от её помощи он чувствует себя таким ничтожеством, что хоть в петлю лезь..
Отчего-то Матвею совершенно не думалось, как Ладыженский будет рассказывать Лизе об унижении соперника, а вот осознание, что Маргарета видела его позор, словно огнём в груди жгло.
На седьмую ночь, в канун Иоанна Златоуста, Матвея разбудили голоса. Дверь в свою каморку он оставлял приоткрытой, иначе к утру там становилось нечем дышать, и его личный бес, живший в голове, тут же бодрился и потирал лапы.
Хлопнула входная дверь, в щели мелькнул слабый отсвет — должно быть, зажгли свечу. Матвей осоловело потёр глаза. Кого это принесло среди ночи и зачем?..
Он замер прислушиваясь.
— Думаешь, я слеп и глух? Не знаю, что творится в Смольном? — донёсся из-за стены голос Ушакова. — Да мне мои люди реляции по три разу на дню оттуда доставляют.
— И почему ты бездействуешь? Почему не арестуешь заговорщиков? — Второго собеседника Матвей не узнал, отметил лишь, что манера говорить важная, неторопливая, и гласные он растягивает.
— А зачем?
— Как?! — Генералу, похоже, удалось изумить своего собеседника нешуточно.
— Анна уж не раз говаривала, что Тайную канцелярию распустить надобно. Я, батюшка мой, сие уж отведал пятнадцать годов тому назад. Не в тех нынче летах, чтобы в третий раз сызнова начинать. Мне днесь семь десятков стукнуть должно. На старости лет без кола, без двора остаться — покорнейше благодарствую!
— И что ты делать намерен?
— Ничего. Будет прямое указание арестовать бунтовщиков — арестую. Не будет — пускай дальше ковы[1] строят.
— Но сие есть прямая измена!
— Ничуть. Елисавет Петровна не жёнка солдатская, что на базаре с товарками судачила, кто нынче государыню попёхивает. Чтобы задержать её или кого из ейного двора, мне прямое указание от Великой Княгини требуется. Анна же меня уж третий месяц не принимает. Хотя я только за последние две недели пять раз просил аудиенции. О важности доводил.. Не приняла. Вид мой ей отвратителен.. Ну так и я руки умываю. К чему мне ярость служебную являть, коли меня выкинуть на улицу хотят, как кутёнка приблудного..
— А коли переворот?
— Моя служба солдатская. Я её честно служу. Коли переворот не удастся — вон у меня цельный сундук реляций. А что Анна со мной встречаться не возжелала — с меня какой спрос?
— А ну как удастся?
— А коли удастся, я эти же реляции Елизавете предъявлю — дескать, всё про вас знал, да мешать не стал. Она умная — оценит.
— Хитёр ты, братец! — Собеседник генерала хмыкнул.
— Жизнь научила. Зело не хотелось на Соловки вслед за Петром Андреичем[2], земля ему пухом..
* * *
[1] интриги
[2] Пётр Андреевич Толстой — граф, первый начальник Тайной канцелярии и непосредственно Ушакова, в результате интриг князя Меньшикова был обвинён в измене и сослан в один из соловецких монастырей, где провел остаток жизни в заточении.
* * *
В понедельник, двадцать третьего ноября прямо с утра забежал Грюнштейн. Алексей всю ночь простоял в карауле у дворцовых ворот, сменился в четыре утра. Выдрог и устал, как цепной пёс, а спать хотел так, что глаза норовили закрыться прямо на ходу.
— Поспи немного, — проговорил Пётр, оглядевшись по сторонам, — а в четыре мы с тобой заступаем в караул во дворце.
— Опять?! — простонал Алексей.
— Я попросил Михайлова нас поставить. Сей день надобно во дворце быть.
— Да зачем?!
— Куртаг нынче у Анны, али запамятовал? И Елизавета должна приехать, — задумчиво пояснил Пётр.
Вечером оба стояли на часах у покоев Великой Княгини. Алексей недоумевал, к чему Грюнштейн это затеял, ведь происходящее в приёмном зале, что располагался в другом крыле дворца, они не то что видеть, даже и слышать не могли. Здесь же было пусто, тихо, лишь едва-едва доносилась игравшая в отдалении музыка.
Недосыпание Алексей переносил плохо, и теперь все силы уходили на то, чтобы не клевать поминутно носом и держать глаза открытыми, а проще сказать выпученными. А ещё до смерти хотелось есть, поскольку после дежурства он проспал и завтрак, и обед, и со вчерашнего вечера ничего не ел.
Послышались шаги, Алексей выплыл из своего полудремотного дурмана и подтянулся. Из-за поворота показались две фигуры в нарядных, с пышными юбками платьях. Приблизились, шурша фижмами, и Алексей узнал в одной из дам Елизавету Петровну, а в другой Великую Княгиню.
Елизавета скользнула по гвардейцам рассеянным взглядом, и Алексей не понял, узнала или нет.
— Заходи. — Анна открыла дверь в свои покои и прошла внутрь. Елизавета последовала за ней.
— Агата, оставь нас, — послышался из-за двери голос герцогини.
Горничная поспешно выскользнула из комнаты, плотно прикрыла дверь и пропала в глубине коридора.
Проводив её взглядом, Пётр вдруг сорвался с места, в два неслышных шага приблизился к двери в принцессины покои и потянул на себя тяжёлую высокую створку. Та подалась бесшумно.
— Я с тобой, матушка, говорить хотела, — донеслось из-за двери. — Доносят мне, что ты, Ваше Высочество, с армией неприятельской в переписке и что лекарь твой к французскому посланнику, как на службу ездит. Что сие за дела промеж них такие?
— Я с неприятелем никаких альянсов не имею, Ваше Высочество, — послышался негромкий голос Елизаветы.
— Мне советуют Лестока твоего взять и дознание учинить. Я, конечно, слухам не верю, но, надеюсь, ежели Лесток окажется виновен, ты не рассердишься, когда его задержат.