Виват Елисавет.

Лиза уже собралась сунуть своё письмо в шкатулку для бумаг, но вдруг схватила его и поднесла к глазам. Вот оно! В самом низу она увидела на бумажном обрезе лёгкую потёртость, а чуть выше едва заметную глазу кривизну.

Она быстро сложила вместе два листа бумаги — срез совпал идеально.

* * *

Осень подступила непогожая — никакого золота и хрустальной прозрачности, слякоть да туман. Сердито щетинилась Нева, и ветер пробирал до костей. На Покров похолодало — даже пар изо рта пошёл. Покуда добежал до службы, Матвей закоченел так, что нос покраснел, и из него закапало, как с мартовской крыши.

— Ничего, сейчас согреешься, — хмыкнул Михайло Кононов, мельком взглянув на трясущегося подчинённого, и бросил на его стол папку с материалами. — На-ка, почитай покуда. Нынче у нас допрос и, всего вернее, с пристрастием.

Матвей только вздохнул. Слюнтяй и мямля. Пятый год служит и всё никак не привыкнет. Как доводилось в пыточной поработать, пару дней потом чувствовал себя гаже не бывает, хотя его дело было маленькое — протокол вести.

Нынче Матвей сам вёл те допросы, что попроще, те же, где требовалось сложное дознание, они проводили с Кононовым на пару. После смерти Прохора Кононов переменился к Матвею и стал обращаться почти дружелюбно. Сегодня как раз ожидался сложный допрос, где с подследственным придётся повозиться.

Сунув покрасневшие замёрзшие пальцы подмышки, Матвей, принялся читать вкось исписанные листки — перебелить ещё не успели — и поморщился: подследственная была женщиной.

Но когда Матвей увидел, кого предстоит допрашивать, стало и вовсе мерзко..

Была она чуть старше Матвея. Тонкое, не крестьянское, лицо, большие серые глаза, тёмные брови стрелами к вискам, волосы заплетены в две толстые косы. Из одежды — чёрное холщовое платье, напоминавшее монашеский подрясник.

На вопросы про имя, прозванье и чин отвечала ровно, хотя по бледности и зябкому подрагиванию плеч видно было, что боится. Протоколист в углу торопливо скрипел пером: зовут её Марфа Петрова Ковшова, от роду двадцати шести лет, является купецкой женой, православная, жительствует в Ямбургском уезде.

Матвей удивился — на купчиху Марфа Ковшова вовсе не походила.

На вопрос, с кем ведёт дела муж, тоже ответила без запинки — торгует он за границей, куда часто выезжает самолично.

Наконец, добрались до главного.

— Нынче он где пребывает?

Марфа снова дёрнула плечами.

— По делам уехал, дней через пять после Воздвижения.

— А известно ли тебе, что муж твой, Евсей Ковшов, собирался утечь за границу?

Она вскинула на Матвея большие испуганные глаза:

— Как это, господин следователь?

Матвей ответить не успел, Кононов, что сидел за спиной Марфы Ковшовой, лицом к Матвею и внимательно слушал, встал и подошёл к столу.

— Известно как.. Сбежать и назад не ворочаться..

Марфа со страхом взглянула на него.

— Зачем ему это? Он человек небедный, уважаемый..

— Отвечай на вопрос: известно?

Она съёжилась.

— Нет.

— А слыхала ли ты, как говорил он со своим дядькой, Василием Наумовым, что раскольников в Польшу тайно вывозил?

Даже в скудном подвальном свете стало заметно, как по лицу женщины разлилась неживая бледность.

— Нет.

— А про то, что он веру латинскую принять хочет, тоже не слыхала?

— Нет.

Кононов уселся на край стола и смерил её взглядом, будто мерку для гроба снимал.

— А вот Наумов доводит, что при разговоре том воровском ты была — за столом вместе с ними сидела.

Марфа мелко задрожала, глаза налились слезами.

— Лжёт он! Давно Евсею моему завидует — вот и оговорил из корысти да по злобе!

Она обернулась к Кононову, стиснув руки, и оказалась к Матвею в профиль. И тот вздрогнул — Марфа Ковшова вдруг до испуга напомнила ему Лизу Тормасову. Матвей в ужасе зажмурился, силясь прогнать наваждение.

— Значит, ты утверждаешь, будто не знала, что муж твой собирается в Польшу сбежать? — прозвучал холодный голос Михайлы Фёдоровича.

— Не может того быть! Он не бросил бы меня!

Кононов встал, прошёлся по подвалу, остановился возле дыбы, подёргал, свисающую с крюка под потолком верёвку, словно оценил, крепкая ли. И повернулся к протоколисту.

— Пиши: подследственная запирается. А ты, Громов, иди, Пушникова зови, пускай дыбу готовит.

Матвея вдруг затрясло так, будто на дыбе предстояло висеть ему, он встал, поднялся наверх, кликнул Фёдора и вернулся в подвал. Кононов молча читал бумаги, подследственная съёжилась напротив.

Явился Фёдор. Женщина, будто зачарованная глядела, как он прилаживает хомуты, раскладывает сменные ремни для кнута, плеть, жуткие железные щипцы.

Матвей не выдержал, подошёл к начальнику.

— Михайла Фёдорович, — зашептал он торопливо, — отчего же сразу на дыбу? А Наумова того разве уж допросили? Изветчика положено первым расспрашивать..

— Ты учить меня вздумал? — Кононов прищурился. — Али бабёнка глянулась?

Матвей опустил глаза.

— Так, может, впрямь не знала, чем муж занимается?

Михайла поморщился.

— И чему только покойник учил тебя.. Запомни, Громов, жёнка мужу завсегда пособница. Даже ежели свидетелей тому нет, а тут и вовсе дело решённое — извет Наумова сам Ковшов признал, как и то, что разговор тот при жёнке вёлся. Так что на дыбе ей самое место.

— Так Ковшов арестован?

— На границе взяли.

— А коли он признался во всём, зачем же её пытать?

— А затем, Громов, что она не свидетельница, а мужу своему соумышленница в его измене.

Фёдор Пушников подошёл к женщине, взял за плечо. Под его рукой она вся сжалась, но послушно поднялась и подошла к дыбе.

— Так что, Марфа Ковшова, слыхала ты, как твой муж про измену свою с Наумовым говорил?

Она открыла рот, но голос не слушался, из горла удалось исторгнуть лишь чуть слышное хриплое сипение и не с первого раза:

— Нет..

— Давай, Пушников, начинай.

Рядом с невысокой тонкой фигуркой Фёдор, и без того статью небедный, казался великаном. В свете языков пламени от разожжённой жаровни, его обнажённая по пояс фигура смотрелась громадной. Он повернул Марфу Ковшову к себе спиной, и сверху вниз рванул ворот чёрного монашеского платья, послышался треск разрываемой ткани, и тёмные лохмотья бесформенным комом отлетели в угол. Снова треск, и рубашка упала под ноги женщины. Издав судорожный всхлип, та прикрыла руками обнажённую грудь и низко опустила голову. Фёдор намочил в кадке с водой руки и провёл ладонями по спине от плеч до ягодиц, словно лошадь огладил. Она дёрнулась, будто от удара.