Страница 71 из 111
Филипп застонал от боли и пришёл в себя. Он лежал в плохо освещённой каморе, действительность перед глазами плыла и качалась, а сознание, кажется, сомневалось, не покинуть ли его вновь. Взгляд нехотя двинулся круго́м, и Филипп увидел расплывающиеся, как отражение в воде, лица склонённых над ним людей.
— Жив! — радостно воскликнул один. — Слава Тебе, Господи!
С некоторым усилием Филипп сфокусировал взгляд и посмотрел на говорившего. Человек этот был ему незнаком, зато женщину с залитым слезами лицом, стоявшую рядом, он признал в ту же секунду, несмотря на шум в голове и фокусы, которые выкидывало зрение. Елизавета Петровна..
Вздохнув с облегчением, Филипп перевёл глаза на того, кто держал его за руку. Сей господин узнался не сразу. Отчего-то вспомнился парк, запах сирени, скамья под кустом и напряжённый, настойчивый, как жужжание слепня, шёпот.
— Арман, — Елизавета Петровна всхлипнула, — он не умрёт?
— У вас принято говорить: «На всё воля божья», — ответил тот, и голос тоже показался Филиппу смутно знакомым.
Руки говорившего проворно ощупывали тело, причиняя боль. Чтобы не стонать, Филипп стиснул зубы.
— Серьёзная рана только одна, — заговорил тот, к кому обращалась цесаревна, оставив, наконец, в покое истерзанное тело князя, — вот эта, в боку. Нутро, похоже, не задето, только мускулы.
Тут князь вдруг осознал, что лежит, судя по всему, совершенно голый, а на него смотрит молодая женщина, и в панике задёргался, пытаясь сесть.
— Лежите, сударь! — прикрикнул тот, которого называли «Арман», и тут Филипп почему-то узнал его — Лесток, лейб-медик цесаревны. Жёсткие руки возвратили его в прежнее положение.
Филипп, в процессе своего демарша уяснивший, что раздет только до пояса, несколько усмирился и дёргаться перестал.
— Что случилось? — прошептал он. — Как я здесь очутился?
— Её Высочество ворвались в дом, рыдая и крича, что вы гибнете за ради неё. Мы с мужиками ухватили вилы, палки, колья, ружья — кому чего под руку подвернулось — и бросились вам на выручку, — заговорил тот, что был незнаком — высокий, чернобровый. — Поспели, к счастью.
Он улыбнулся широко и радостно.
— А те люди?
— Разбежались, — усмехнулся незнакомец. — Нам даже палить не пришлось.
— Всё, хватит болтать, — хмуро оборвал его Лесток. — Надобно раны обработать. Ты, матушка, и ты, Алексей Григорич, ступайте-ка отсюда. А ко мне пришлите пару служанок порасторопнее да велите, чтоб воды нагрели поболе.
* * *
Утром прибыл Ушаков.
— Ваше высокопревосходительство? Экой гость важный ко мне! — Елизавета присела в нарочито почтительном реверансе. — По службе али просто мимо проезжали?
Она глядела посетителю в глаза и улыбалась самой очаровательной из своих улыбок. По спине же полз неприятный холодок.
— По службе, матушка. Уж не гневайся на старика, что с утра докучаю.. — Ушаков широко улыбнулся. — Сами знаете, я пёс цепной, а пёс и ночью, и днём лаять должен, коли вор близко.
— Садитесь со мной кофий пить. — Елизавета сделала приглашающий жест в сторону маленького кофейного столика, где только что накрыли завтрак. — Да и рассказывайте, что за нужда у вас до меня?
— Нужда у меня завсегда одна, ещё со времён батюшки вашего — престол от крамолы оберегать.
Елизавета подождала, покуда горничная разольёт по чашкам кофий, и махнула на неё — поди вон.
— Ну а ко мне зачем?
Ушаков отхлебнул кофий — крошечная чашка из французского сервиза в его здоровенной ручище смотрелась странно, — пожевал губами и прищурился.
— Вечор в моём ведомстве неприятность вышла, — начал он не торопясь, — должны были взять неких крамольников, подозрительных в измене и бунте, да те остры оказались — семерых людей моих до смерти побили, а ещё двоих поранили и скрылись..
— Я в ваших делах ничего не смыслю, — отмахнулась Елизавета. — Ко мне-то зачем пожаловали?
— А затем, матушка, что двое этих подозрительных, похоже, в вашем доме и укрылись.
Сердце неприятно сжалось, но Елизавета изумлённо округлила глаза:
— У меня? Мятежники? Полноте, Андрей Иваныч, у меня вчера и чужих-то не было. С вечера мы с Маврой Егоровной на прогулку ездили. Воротились затемно да сели в «мушку» играть: мы с Маврой да Алексей Григорьевич с господином Шварцем. Играли недолго, часов до двух, а после спать отправились.
— И никакого шума не слыхали?
— Отчего же, слыхали — кучер мой, Антипка, с конюхом Капитоном из-за бабы подрались. Я обоих высечь велела да в подмосковную отправить. Может, люди ваши обознались?
— Сие сумнительно. — Ушаков покачал старомодным алонжевым[1] париком, длинным и курчавым, как руно аргонавтов. — Те двое, сказывают, прибыли на извозчике с заднего крыльца, и когда мои люди попытались их задержать, один принялся шпагой орудовать, а второй сбежал и скрылся в вашем дворе.
Елизавета сделала заинтересованное лицо и чуть склонила голову.
— Через несколько минут на помощь первому выскочила целая ватага и моим людям пришлось ретироваться.
— Ватага заговорщиков? Из моего двора? Вы что-то несусветное сказываете, Андрей Иванович.. Должно быть, те крамольники просто сбежали через мой двор, а люди, что их упустили, страшась вашего гнева, враки сии и сочинили.
— Всяко бывает, матушка, — не стал спорить Ушаков, но Елизавете почудился острый взгляд из-под мохнатых бровей. — Своих людей я допрошу и правду вызнаю, не сумлевайтесь.. Чтобы мне врать, надобно сущеглупым[2] уродиться.. Болваны у меня случаются, а сущеглупых покуда не бывало..
Он шумно отхлебнул из чашки, поморщился.
— Вот вы мне, старику, скажите, Ваше Высочество, что за приятность сию бурду горькую хлебать? Сколько лет уж смолу эту адскую глотаю, а всё не привыкну..
Елизавета улыбалась, молчала, контролируя каждое своё движение — чтобы не мять в руках салфетку, не крутить на блюдце чашечку, не теребить кружева рукавов.
Залпом опрокинув в себя остатки кофе, Ушаков крякнул, словно то была стопка хлебного вина[3], и продолжил:
— Коли людишки мои не врут, те двое сбежать и не могли. Один во всяком случае. Поскольку был ранен не то вовсе убит..
— Не пугайте меня, Андрей Иваныч, я покойников страх как боюсь! — Елизавета схватилась за грудь и поёжилась. — Сей же час велю дом и службы обыскать.. Митрофан!
В дверях возник камердинер.