Страница 27 из 111
Глава 5. Служба
Столица встретила Алексея колокольным звоном и пушечной пальбой. Дома были украшены флагами. Улицы пестрели от нарядно одетых толп народа. На площади возле Летнего дворца на дощатых длинных столах высились туши жареных целиком быков, рядом стояли бочки с вином и пивом. Подгулявший люд заполонил город.
В казармах Преображенского полка царила суматоха.
— Егупов! — окликнул ротный.
— Слушаю, господин капитан! — Алексей вытянулся.
— Воротились? Отлично. Нынче вечером заступаем в караул в Зимнем дворце.
— Слушаюсь!
— Ступайте.
Ротный двинулся прочь, но Алексей окликнул его:
— Господин капитан, что случилось?
— Как? Вы не знаете? В городе празднества. Столица отмечает рождение наследника престола.
* * *
На ночное дежурство рота капитана Михайлова заступила в полночь. По приказу герцога Курляндского караулы в Зимнем дворце были удвоены.
Алексей и ещё трое гвардейцев стояли на часах у дверей покоев герцогини Брауншвейгской. Дежурство длилось до шести утра, когда их должна была сменить следующая четвёрка.
Дворец наполняла тишина. Плотная, почти осязаемая. Редкие свечи в подвесных канделябрах на стенах почти не разгоняли мрак, который отчего-то казался Алексею зловещим. За стенами дворца слышалась отдалённая пушечная пальба, не смолкавшая даже ночью.
Замерев «на караул», Алексей витал в своих невесёлых думах. Тяжёлые события последних недель, кончина тёщи и смерть Сони произвели гнетущее впечатление.
Через месяц с небольшим придёт пора рожать Лизе, и стоило подумать о том, волна ужаса накрывала с головой, и он начинал хватать ртом воздух, точно и впрямь тонул.. Он не мог представить себе, что Лизы не станет. И готов был проклинать свою несдержанность, позволившую поддаться страсти, ему казалось, что Господь непременно покарает его за это, отняв Лизу, как прежде отнял ту, другую, наказав за любодейство.
Внезапно вязкая тишина отступила, послышался неясный гомон, в конце коридора замелькали всполохи света, раздались шаги. Гвардейцы подобрались и вытянулись во мраке.
«Государыня», — прошелестело в воздухе, хотя вроде бы никто ничего не говорил.
Через анфиладу комнат в окружении шутов и карлиц, распространявших звон бубенцов, об руку с герцогом Курляндским шла императрица.
Герцог был в парадном кафтане и напудренном парике, словно сей лишь час вернулся с бала, государыня же, напротив, в накинутом поверх исподней рубахи широком длинном неглиже и ночном чепце.
Процессия приблизилась и приостановилась у дверей принцессиных покоев. Бирон распахнул перед Анной высокие створки, Алексей и стоявший по другую сторону входа Никита Зубов отсалютовали оружием.
Императрица, герцог и две придворные дамы вошли внутрь, на сунувшихся было следом карл царица цыкнула:
— Здесь обождите, не ровён час дитятю испужаете. Да не шумите, окаянные! — прикрикнула она.
Через неплотно прикрытую дверь слышался низкий голос императрицы, гудевший в соседнем покое.
— Ну, Аннушка, ну, племянница, разутешила тётку! Дай поцелую, голубка моя! Постарались вы с Антошей на славу! Каков молодец! Будущий император! Ну поди, поди к бабушке!
Го́лоса принцессы слышно за дверью не было, только бас Анны Иоанновны.
— Я тебе, душа моя, подарок припасла. Ну-тко, примерь..
За дверью слышались шорохи, шаги, шуршание платья.
— Хороша! Хороша, любезная! Жаль, Катенька[1] не дожила..
В голосе царицы прозвучали плаксивые нотки, затем она трубно высморкалась.
— Ладно, отдыхай, лапушка. Сил набирайся. А Иванушку я к себе забираю. Пущай бабку тешит, вы, чай, с Антошей себе ещё народите. Дело-то известное!
Она хохотнула, вновь зашуршали юбки, голос приблизился:
— Ну что, Эрнестушка, теперь, я чаю, можно и с Лизеткой решать.
— Решим, матушка, — послышался жёстко выговаривающий звуки мужской голос. — Куда торопиться-то? Праздник у тебя, да и у всей России, к чему его омрачать..
Дверь распахнулась, гвардейцы по обе стороны вытянулись, тараща глаза и почти не дыша, похожие на изваяния. Из комнаты показалась императрица, державшая в руках свёрток в пышных волнах кружев и батиста.
Толпа скоморохов и карлиц, рассевшаяся вдоль стен коридора в ожидании хозяйки, завозилась, загомонила, заверещала визгливыми голосами.
— Цыц, треклятые! Дитятко всполошите! — рыкнула Анна, и младенец в её руках и впрямь зашёлся испуганным плачем.
— Ну не плачь, мой прянишный, а какую бабушка тебе гремушку припасла.. с бубенцами! — удаляясь по коридору, басила царица.
Минута, две — и всё стихло. Из углов вновь подступил мрак, который, казалось, шевелился в колеблющемся пламени свечей.
Алексей, в тревоге глядевший в сторону, куда прошествовала свита императрицы, повернул голову и встретился с внимательным взглядом Петра Грюнштейна, стоявшего напротив. В тёмных глазах Петра Алексею вдруг померещилось странное выражение..
* * *
[1] Имеется в виду Екатерина Ивановна, герцогиня Мекленбургская — родная сестра Анны Иоанновны и мать Анны Леопольдовны, принцессы Мекленбургской.
* * *
Сразу же, сменившись с караула, Алексей бросился к Лестоку. Тот выслушал, мрачный, как руины склепа, и махнул рукой:
— Шетарди разочарован нерешительностью и легкомыслием Её Высочества. Его пренебрежение к ней столь явно, что и Нолькен стал гораздо холоднее. Похоже, Франция передумала поддерживать Елизавету, видимо, кардинал де Флёри[2] не верит в то, что она способна взять власть. А я.. без Шетарди что я могу?
И он горестно вздохнул. Лесток в последнее время был мрачен и холоден с Алексеем, поручений не давал, а если тот пытался проявить инициативу, неизменно укорачивал:
— Когда вы мне понадобитесь, сударь, я беспременно разыщу вас.
Француз явно разочаровался в нём после неудачи с письмом для маркиза.
* * *
[2] Андре-Эркюль де Флёри — кардинал, архиепископ Экса, французский государственный деятель. Воспитатель короля Людовика XV, глава его правительства с 1726 по 1743 гг.
С того дежурства Грюнштейн стал настойчиво искать общества Алексея. И как-то словно само собой получалось, что и в караулах они неизменно оказывались вместе. Алексей нередко ловил на себе задумчивый взгляд темно-карих глаз, и всё чудилось, будто Грюнштейн, глядя на него, решает некую задачу.
Грюнштейн был выкрестом[3], но это не мешало ему пользоваться если уж не любовью, то, во всяком случае, уважением однополчан. Отчего-то вид этого человека вызывал смутную беспричинную тревогу; некая мысль, неосознанная, но назойливая, как овод, вилась вокруг, и Алексей всё никак не мог ухватить ее за хвост.