Страница 24 из 111
Как же он сочувствовал ей. Их с отцом роковой рубеж разделил тоже в ссоре. И ничего изменить уж невозможно, размолвка эта так и останется между ними в вечности.. Хоть Филипп и не был ни в чём виноват, он жестоко страдал оттого, что не простился с отцом. И спешил теперь, стараясь избавить жену от этого ужасного чувства вины и опустошённости, которое даёт осознание, что никогда и ничего исправить уже не удастся..
В Торосово они прибыли на пятый день к вечеру. Серая, осунувшаяся, с залёгшими в подглазьях тенями, уставшая так, что ноги отказывались её держать, Элен вышла из экипажа. Со всех сторон бежали дворовые люди, кланялись, крестились, некоторые плакали.
Она взяла Филиппа за руку. Пожатие было горячим и судорожным, она держалась за него, точно дитя, боявшееся потеряться. И Филипп понял, как нужна ей сейчас его поддержка. Вместе с Элен он поднялся на крыльцо и вошёл в дом. Либерцев, вышедший навстречу, порывисто обнял Элен. Филипп отметил, как он изменился, постарел, сгорбился, весь поник, придавленный бедой.
— Как она? — спросила Элен тихо.
Либерцев махнул рукой, стараясь сдержать слёзы.
— Умирает..
Элен прижалась к нему, поцеловала в морщинистую сухую щеку, хотела что-то сказать, но не справилась с трясущимися губами, лишь тронула Петра Матвеевича за плечо и, тяжело ступая, пошла наверх.
— Благодарствуйте, князь, — проговорил профессор, — спасибо, что простили и приехали.
Филипп взглянул серьёзно и грустно:
— Как можно не приехать к умирающему человеку, который хочет проститься? Не благодарите, сударь, не надо.
* * *
Элен осторожно вошла в знакомую с детства комнату. Спущенные портьеры погружали спальню в тусклый сумрак. Элен медленно приблизилась, пытаясь в лежавшей на кровати фигурке узнать хоть что-то от статной, властной красавицы, которую хранила память. Высохшее, измождёно-худое тело напоминало мощи, а не живую плоть. Глазницы ввалились, губы почернели и ссохлись. Мать лежала, закрыв глаза, и каждый вздох давался ей с видимым усилием, настолько отчётливым, что Элен отрешённо подумала: «Как можно дышать с таким трудом?» Похоже, труд этот — было всё, на что оставалась способной умирающая.
Сглатывая слёзы, Элен опустилась на колени возле изголовья и накрыла ладонью безжизненно лежавшую поверх перины руку.
— Мама..
Медленно, словно совершая непомерные усилия, Евдокия Фёдоровна открыла глаза и с трудом сфокусировала взгляд на лице Элен.
— Девочка моя.. — беззвучно прошептали губы. — Ты вернулась..
Элен, уткнувшись в руку, расплакалась.
Минуло около получаса, в комнату бесшумно вошёл Пётр Матвеевич. Легко, словно ребёнка, приподнял высохшее тело, поднёс к губам стакан. Графиня с трудом сделала пару глотков, микстура, проливаясь, текла за ворот исподней рубахи.
— Что это? — От слёз глаза ломило, и предметы вокруг Элен видела неотчётливо.
— Настойка корня мандрагоры и порошок опия. Я достал его у сибирского купца, торговавшего в Китае, — сказал Пётр Матвеевич. — Это немного избавит её от телесной боли.
Он опустил Евдокию Фёдоровну на подушки, промокнул краем простыни стекавшее по подбородку лекарство, бережно поправил укрывавшую её перину.
— Если бы об этом узнали мои бывшие коллеги, меня сожгли бы на костре из написанных мною манускриптов, а пепел развеяли по ветру, — невесело усмехнулся он.
То ли от выпитого лекарства, то ли от радости видеть дочь Евдокия Фёдоровна слегка ожила. Она открыла глаза и даже попыталась улыбнуться.
— Сподобил Господь увидеть тебя, — прошептала чуть слышно. — А Лиза?
— Матушка, Лиза в пути. Она замуж вышла, в тягости нынче — не может быстро ехать. — Элен прижалась щекой к руке лежащей.
— В тягости.. — По губам графини скользнула призрачная улыбка. — Значит, внук у меня будет.. жаль, увидеть не доведётся..
Она закрыла глаза.
— Как вы? — прошептала, немного отдохнув. — Как Лиза? Расскажи..
И Элен, гладя сморщенную, будто птичья лапа, руку, стала рассказывать матери о себе, о Лизе, об их жизни в последние полгода.
Евдокия Фёдоровна слушала, прикрыв глаза, и лицо её было спокойным и безмятежным. Элен никогда не видела на нём такого мягкого выражения. Неожиданно она заметила, что щёки матери мокры от слёз.
— Прости меня, девочка. Я лишь хотела, чтобы вы были счастливы..
— Матушка! — Элен старалась не плакать, но слёзы капали на постель, оставляли на белье тёмные круглые пятна. — Мы счастливы. Если бы вы только могли в том увериться.
* * *
Лиза переносила дорогу тяжело. Её сильно укачивало, непрестанно тошнило, от изматывающей тряски ломило спину, и толчки отдавались резкой болью внизу живота. Приходилось часто останавливаться, чтобы передохнуть, и в день они проезжали не более тридцати вёрст, в общей сложности находясь в пути часа по три-четыре.
И всё же Лиза была счастлива. Она так соскучилась за эти месяцы по матери, по Петру Матвеевичу, по родному дому. Не слишком представляя, как будет проходить её жизнь после возвращения, Лиза верила, что раз мать простила их, всё прочее так или иначе наладится.
Она видела, что муж озабочен и даже мрачен, и полагала, что он страшится предстать перед грозной тёщей.
Путешествие тянулось бесконечно, и Лиза уже начала терять счёт дням, когда, наконец, за окном кареты замелькали знакомые с детства места. Проезжая мимо Чёрно-озера, вспомнила знойную Купалину ночь и поразилась, как давно это было. Год назад, а казалось — в другой жизни.
Спустя примерно час карета остановилась у крыльца родительского дома. Алексей, бережно поддерживая Лизу под руку, помог ей спуститься на землю. Лиза была измучена до последней крайности, но чувствовала себя совершенно счастливой.
Они поднялись по ступеням крыльца и вошли в дом. По лестнице уже спускался Пётр Матвеевич, должно быть, увидевший их из окна, Лиза бросилась ему навстречу, сияя от радости, и вдруг, будто ударившись с разбегу о стену, остановилась.
— Пётр Матвеич, — она почувствовала, как заледенела спина, — что с вами?
Он обнял её, прижав голову к залитому слезами лицу.
— Девочка моя.. Крепись, моя хорошая. Евдокия Фёдоровна преставилась два часа назад..
* * *
Соня сидела на подоконнике в кабинете графа. Через открытое окно слышался треск цикад, свеча в медном подсвечнике стояла на столе, и слабое пламя, колыхавшееся от лёгкого ветерка, не способно было осветить комнату. Темнота, сгущавшаяся по углам, от этого трепета становилась только мрачнее.