Страница 103 из 111
Молодые люди быстро, но стараясь не шуметь, зашагали следом. Когда очертания дворцовых стен перестали угадываться за деревьями, ускорили шаг и спустя минуту догнали торопливо шедшего офицера.
— Вперёд! — вполголоса скомандовал граф, и все трое, обнажив шпаги, окружили незнакомца.
Тот схватился было за свой клинок, но Владимир остановил его:
— Не вынуждайте убивать вас, сударь! Отдайте вашу шпагу, бумагу, что дал герцог, и следуйте за мной. Уверяю, вам с нами не справиться, даже если вы очень искусный фехтовальщик.
Помедлив всего мгновение, гвардеец разжал пальцы. Глухо звякнув, шпага упала к ногам графа. Алексей подобрал клинок и протянул руку:
— Бумагу!
Стиснув зубы, незнакомец рванул ворот мундира и вытащил свёрнутый листок.
— Идёмте, — приказал Владимир.
В сопровождении конвоя офицер вышел из сада через северо-восточный вход, где ждала карета, и, подталкиваемый в спину, влез в экипаж.
Когда выехали на освещённую фонарями улицу, молодые люди смогли рассмотреть своего пленника. Им оказался Пётр Грачёв, адъютант принца Брауншвейгского.
* * *
Осень никак не желала сдавать своих позиций, налетала сырым влажным ветром, сыпала мелким холодным дождём. Первый снег, выпавший ещё до Покрова растаял, за ним второй, третий.. Под ногами противно хлюпало, в носу у Матвея тоже.
С вечера задул сильный ветер, с Финского залива ползли низкие тяжёлые, грязно-серые тучи. В конторе очень похолодало, и ночью Матвей окоченел так, что несколько раз вставал и прыгал по каморе, хлопая себя по бокам, чтобы согреться. Вместо завтрака сжевал клеклую ржаную горбушку, запил водой. Вода оказалась ледяная, тут же заломило зубы, а в животе началось недовольное бурчание. Ничего, нынче Филиппов[1] пост идёт, не грех и поговеть.
Однако к вечеру всё же пришлось брести в кабак — от голода в желудке словно ёж катался. По опыту Матвей знал, что, если срочно не поесть, с голодухи обязательно разболится голова.
Дождавшись, пока кабатчик принесёт миску луковой похлёбки, Матвей начал медленно хлебать варево, единственное достоинство которого было в том, что оно оказалось горячим.
В очередной раз подняв глаза от миски, он вдруг обнаружил напротив Маргарету. Поперхнувшись, Матвей долго надсадно кашлял, глаза заволокло слезами.
— Здравствуй, Матис.
— Зачем ты здесь? — глупо спросил он.
— На тебя посмотреть пришла. Поговорить.
Она взяла ложку, которую Матвей, увидев её, уронил на залоснившийся от грязи стол, зачерпнула похлёбку, сунула в рот, скривилась.
— Верно, сильно ты осерчал, коли готов это есть, лишь бы не встречаться со мной. — Она усмехнулась.
Матвей смахнул с глаз слезы, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой, пульсирующий болью ком.
— Зачем ты вмешалась?! — крикнул он.
Маргарета вздохнула.
— Я должна была смотреть, как он тебя убьёт?
— Он имел право — мы дрались, и я проиграл. Ты что не понимаешь, что выставила на посмешище и себя, и меня, что нарушила кодекс и все правила?
Маленькая ручка, всё ещё державшая ложку вдруг бросила её и сжалась в кулачок.
— К чёрту эти правила!
— Ты же опозорила меня! Мало что не умею ничего, так ещё баба за меня драться вылезла! Я же тлёй живу, не человеком, а ты даже сдохнуть по-человечески мне не дала!
Он задохнулся, словно в лицо ударил порыв злого колючего ветра. Маргарета грустно покачала головой.
— Ты глупый мальчишка. Чего ты себе напридумывал? Жизнь.. смерть.. Жизнь длинная, никто не знает, что ждёт тебя впереди. А смерть.. Нет никакой благородной смерти. Шпага — то же орудие убийства, что и кистень в руке ватажника. Это только звучит красиво — дуэль. А на деле в любом поединке не бывает равных условий. Кто-то всегда в выигрыше — один более вынослив, умел или силён, у другого руки с похмелья трясутся, голова болит или лихорадка вдруг напала. А у вас чистое убийство было бы.
Матвей опустил голову.
— Из-за того, что я ничтожество?
— Из-за того, что жизнь твоя так сложилась. Нет ничего постыдного в том, что он оказался сильнее. Он с двенадцати лет учился военному ремеслу у лучших учителей — сперва в академии, потом в гвардейском полку. А ты в это время пытался выжить. Никто не учил тебя фехтовать. Проиграть ему не стыдно! Это ему должно было быть стыдно устраивать этот фарс!
— Зато теперь ты знаешь, что я ни на что не годен.. — глухо проговорил он, глядя в миску с мутной неаппетитной жижей.
— Глупо терять жизнь, когда можно не терять, — отозвалась она устало, уголки губ вдруг опустились и резко проступили глубокие складки ото рта к крыльям носа. — Возвращайся, Матис. Живи во флигеле. Не хочешь меня видеть, не увидишь.
Она отодвинула от стола тяжёлый табурет, собираясь встать, но Матвей схватил её за руку. И вдруг сам не отдавая себе отчёт, прижал руку к губам.
— Зачем я тебе? Ты умная, добрая, красивая.. Ты сильнее и лучше меня. На что тебе слабый больной урод, который ничего не может?
Знакомым движением она коснулась щеки, затем погладила по волосам, заставив его замереть, затаив дыхание. Матвей увидел, как беззвучно шевельнулись её губы, и почти прочёл так и не сорвавшиеся с них слова, но в последний миг Маргарета с усилием улыбнулась.
— Ну сам посуди, где ещё я найду дворника, трубочиста, грузчика и подручного в лавке, чтобы все четверо согласились жить вместе в крохотном флигеле, не пили всей шатией водку, не воровали лопаты и которым надо было бы на всех платить лишь полтора рубля в месяц?
* * *
[1] Филиппов пост — другое название Рождественского поста, в XVIII веке начинался 15 ноября.
* * *
За прошедшие часы тревога во дворце, казалось, достигла апогея. Алексею чудилось, что даже воздух в гостиной сделался вязким, густым, остро пахнущим опасностью, точно в зверином логове. Народу ещё прибавилось, и, кроме приближённых цесаревны, теперь здесь толпилось десятка полтора солдат гренадерской Преображенской роты вместе с Грюнштейном.
Никто не разговаривал. Гостиная постепенно погружалась во мрак — свечи, прогорая, гасли, и фигуры людей, приткнувшихся кто где, делались похожими на застывших истуканов с неподвижными хмурыми лицами. Алексею вспомнилась сказка, что рассказывал в детстве старый Аким — про страшное чудовище, взглядом обращавшее людей в камень — ему представлялось тогда это поле, утыканное закостеневшими фигурами воинов: один потянулся в колчан за стрелой, другой взялся за рукоять меча, третий нагнулся за камнем для пращи.. И застыли.