Страница 101 из 111
И повернувшись, Филипп отправился вглубь дома.
Унылый ноябрьский рассвет они встретили в гостиной.
— Нет, господа, — выслушав друзей, подытожил князь, — обратно не вернусь. Я обещал Елизавете Петровне отдать за неё жизнь, пришло время держать слово.
* * *
Ветер то гудел в печной трубе, то тоненько свистел на разные голоса и время от времени, словно проверяя, надёжно ли закрыты окна, ломился в стёкла, стиснутые частой решёткой переплётов.
Возле стены был сложен небольшой аккуратный штабель мелко наколотых поленьев, прикрытый домотканым половиком, на половике уютным кренделем свернулся кот.
Протопленная с вечера изразцовая голландская печь оказалась приятно тёплой, Филипп прижал к ней ледяные ладони, уткнулся лбом и замер.
Володя ушёл спать, Алёшка всё-таки уехал в казарму. Надо бы тоже лечь, но Филипп чувствовал, что не уснёт.
В отличие от Алексея, в Елизавете князь не сомневался, верил в свою цесаревну. Она решится, обязательно решится! И ощущение близкой опасности, колкое, щекотное, немного пугающее, будоражило и саднило где-то под ложечкой. Странный коктейль восторга и ужаса то опалял жаром щеки, то обсыпал мурашками шею.
Но что-то мешало. Не этот шальной лихорадочный кураж, что-то другое. Словно заноза, шип в душе, то и дело покалывавший, свербивший внутри.
Он должен быть вместе с друзьями. Ведь обещал Елизавете служить, не жалея свободы и жизни. Сам вызвался — она не просила. Тогда почему так тревожно и кажется, что совершает ошибку?
Он не связан присягой, не нарушает долг, и совесть его спокойна.. Отчего же так мятётся душа? Или он.. трусит?
Филипп прислушался к себе. Пожалуй, нет. Умирать было не страшно. Страшнее оказаться на дыбе, но и это пугало не слишком. Тогда в чём дело?
Князь присел на скамейку возле дровяного штабеля, и в полутьме на него тут же сверкнул из-под пушистого хвоста острый кошачий глаз. Печной бок уютно грел спину, но дремоту и покой не навевал, напротив, тревога становилась всё ощутимее, отчётливее.
На башне Адмиралтейства ударил колокол, и, словно вторя ему, из гостиной отозвались часы. Шесть утра. Дом наполнялся тихими шорохами — это дворня, стараясь не шуметь, погружалась в свои ежедневные заботы.
Ежедневные заботы.. В деревне он всегда вставал рано, вместе со слугами, и Элен, любившая понежиться под периной допоздна, пеняла, что замерзает без него.
Элен.. Ну конечно! Мысль, подспудно рвавшаяся на волю, наконец, обрела свободу. И шип в душе тут же ощутимо кольнул.
А что станет с Элен, если он погибнет или, того хуже, будет арестован? Имеет ли он право ввязываться в заговор? Разве он принадлежит себе единолично? Конечно, если бы он был связан присягой, вопроса бы не возникало. А так? Кого он должен поставить на первое место — жену или цесаревну?
Две клятвы, две женщины.. Одну он уважает и восхищается ею, вторую безмерно любит. За обеих готов отдать жизнь. Но так не получится. Этот дар на двоих не разделить.
Кем он будет, если выберет Элен? Клятвопреступником. Предателем.
Когда-то его отец тоже стоял перед выбором — предательство или любовь. И, совершив предательство, растворился в женщине, которую любил, и потерял самого себя..
Чем клятва Елизавете отличается от присяги? Ничем. Нет, она даже больше присяги! Присягу на верность самодержцу каждый вольный человек приносит, и сколькие из них повторяют священные слова с холодным сердцем.. Он же клялся от всей души. Сперва Елизавете Петровне, а уж потом Элен.
Нужен ли ей будет муж-предатель, нарушивший клятву? Она любит его — да, а вот сможет ли уважать? И Филипп вдруг ясно понял, что, поступив бесчестно ради жены, потеряет себя, как когда-то отец.
Можно отдать жизнь, за отечество ли, за друзей, за цесаревну Елизавету, или за жену — это не важно, все эти цели достойны подобной жертвы, но честь.. честь приносить в жертву нельзя. Никогда. И никому.