Страница 49 из 86
Обидно было до слёз. Но одно я решил твёрдо: если уж мне суждено умереть, то не бегая, а сражаясь. Я развернулся лицом к монстру и начал готовиться к схватке. Сбросил рюкзак. В правой руке — клевец. В левой — охотничий нож. Зачем-то опустил забрало шлема. Сделал несколько глубоких вдохов, пытаясь привести дыхание в порядок. Посмотрел на приближающегося заражённого. Собрал всю злость и обиду, что накопились за это время, и, стараясь, чтобы голос не дрогнул, проорал:
— Я убью тебя, тварь!
Тварь замедлилась. Перешла на мягкий, крадущийся шаг. Расстояние между нами неуклонно сокращалось.
Я смотрел снизу вверх на надвигающуюся гору мышц и прикидывал: успею ли я ударить её хотя бы раз — прежде чем она снесёт мне голову, как Грачу.
Пулемётная очередь, раздавшаяся у меня за спиной, была настолько неожиданной, что я вздрогнул и инстинктивно присел.
Неизвестный стрелок сработал идеально. Несколько коротких очередей — и на груди у монстра одна за другой вспухли микровзрывы. С такого расстояния это выглядело именно так.
Лотерейщик обиженно заурчал и рухнул на землю.
Сзади донёсся рёв двигателя. Машина быстро приближалась. Я не сводил взгляда с поверженной твари, до конца не веря, что всё действительно закончилось. Вдруг сейчас дёрнется, поднимется, рванёт…
Нет. Лежит.
Я наконец повернулся к своим спасителям — с самыми тёплыми чувствами, на какие только был способен.
Ко мне ехал пикап. С пулемётом на крыше. За пулемётом, широко и весело скалясь, сидел какой-то парень.
Машина выглядела… странно. Из неё во все стороны торчали заострённые металлические колья. Кузов был обтянут чем-то вроде сетки-рабицы, поверх которой шла колючая проволока. Не транспорт — ёж на колёсах.
Я улыбнулся пулемётчику и даже махнул рукой.
В ответ пулемётчик дал короткую очередь прямо у моих ног.
— Оружие бросить! Лечь на землю! Руки — в стороны, чтоб я их видел!
Дуло пулемёта смотрело мне точно в лоб.
— Вы чего, ребята? — вырвалось у меня. — Я же свой.
— Свой? — парень расхохотался. — Какой ещё, нахрен, свой?
— Я иммунный. В стаб иду.
— В стаб?! — пулемётчик заржал ещё громче. — Видал я внешников-психов, но ты, твою мать, побил все рекорды по идиотизму. Живо на землю, я сказал! И чтоб ни звука.
Он чуть наклонил пулемёт.
— Имей в виду: нам внешники что живые, что мёртвые — одинаково не нужны. Я просто твой костюмчик портить не хочу. Но если будешь тупить… сам понимаешь.
Вот тут до меня наконец дошло. Форма внешника. Шлем. Даже какие-то знаки различия.
Красавец.
Я решил не дёргаться. В конце концов, они всё равно везут меня туда, куда мне и нужно — в стаб. А там, даст бог, разберёмся.
Пока пулемётчик держал меня под прицелом, из пассажирской двери выскочил второй. Лица я толком не разглядел — всё произошло слишком быстро. Он подбежал к туше лотерейщика, деловито распотрошил споровый мешок, после чего оказался уже рядом со мной.
Резко заломил руки за спину. Связал. Пинком поднял с земли и, не церемонясь, доконвоировал до пикапа. Усадил на заднее сиденье, сам сел рядом.
Шлем с меня содрали грубо. Вместо него на голову натянули что-то вроде мешка.
Двигатель взревел.
И мы поехали.
* * *
Меня допрашивали уже третий час.
Я устал — именно так, как и рассчитывали допрашивающие. Не до изнеможения, не до истерики. Просто до состояния, когда мысли становятся вязкими, а каждое слово даётся чуть тяжелее предыдущего.
Комната была глухая, без окон. Свет шёл от одной лампы под потолком, и она неприятно гудела, словно насмехаясь. От металлического стола тянуло холодом. Пахло сыростью, старой краской и чем-то ещё — затхлым, въевшимся.
Их было трое.
На самом деле говорил в основном один — Корд. Лет пятидесяти, короткая стрижка, жёсткое, будто высушенное лицо. Холодные глаза человека, который привык слушать ложь и не считать это чем-то особенным. Он не повышал голос, не давил напрямую, просто задавал вопросы. Снова. И снова. Те же самые, чуть меняя формулировки, порядок, интонацию.
Изредка в разговор вмешивалась женщина.
Её звали Лада. На вид — лет тридцать. И было в ней что-то неправильное. Не уродство, не шрам, не болезнь — именно выражение лица. Отстранённое, словно она находилась не здесь, а где-то рядом. Смотрела на меня так, будто я был не человеком, а задачей.
Поначалу я решил, что она под чем-то. Слишком уж странно себя вела. Но довольно быстро стало ясно — дело совсем не в этом. И вот тогда мне стало по-настоящему не по себе.
После каждого моего ответа Корд бросал на неё короткий взгляд. Иногда Лада просто кивала. Иногда — медленно качала головой. А несколько раз произнесла вслух, ровным, почти безразличным тоном:
— Он лжёт.
И каждый раз после этого вопросы начинались заново.
Третьего звали Клин.
Что он здесь делает, я сначала вообще не понял. Он долго стоял напротив, молча, внимательно разглядывая меня. Настолько внимательно, что у меня возникло ощущение, будто он смотрит не на лицо, а куда-то глубже. Я даже подумал — гипноз. Или что-то в этом роде.
Потом Клин взял меня за руку.
Никакой боли. Никаких ощущений. Просто прикосновение — и тишина. Он что-то делал. Я это чувствовал, но понять — что именно — не мог. Ни давления, ни тепла, ни холода. Только неприятное ощущение, будто меня аккуратно, без спешки, перебирают, как содержимое ящика.
Когда он закончил, то посмотрел на Корда и едва заметно покачал головой.
Никаких слов.
После этого Клин сел за стол, откинулся на спинку стула и, казалось, полностью потерял ко мне интерес. Скучал. Смотрел в сторону. Иногда переводил взгляд, но не на меня.
— Что ж, давай пройдёмся по твоей истории ещё раз, — снова завёл Корд.
— Да сколько можно одно и то же повторять? — не выдержал я. — Мы уже на восьмой круг пошли.
— Надо будет — пойдём и на двадцать восьмой, — спокойно ответил он и посмотрел так, что у меня внутри всё неприятно сжалось.
С момента, как я оказался в допросной, со мной вели себя вежливо. Вернее — корректно. Без криков, без угроз. Почти.
А вот по дороге сюда всё было совсем иначе.
Ребята, которые меня повязали, всерьёз считали, что поймали внешника. И потому не церемонились вовсе. Пинали, материли, тыкали стволами, между делом намекая, что жить мне осталось недолго. Внешников они не любили. Совсем.