Страница 55 из 72
Глава 28
Морозный ночной воздух в двадцать пять градусов обжигал легкие ледяными иглами.
Я стояла на деревянном крыльце за широкой, мощной спиной Давида, чувствуя, как от его тела исходит ровное, защитное тепло. Перед нами, посреди заснеженного двора, тяжело дыша и раскачиваясь из стороны в сторону, стоял Макар.
Он выглядел жутко.
Тонкая осенняя куртка была расстегнута настежь, из-под нее виднелась мятая, засаленная рубашка без двух пуговиц. Волосы стояли дыбом, покрытые белым колючим инеем, на щеках алели пятна от лютого мороза, а воспаленные, налитые кровью глаза безумно блуждали по нашему крыльцу. От него за версту разило перегаром, табаком и удушливым запахом безысходности.
— Лиза! — снова взвыл он, сжимая кулаки и делая шаг к крыльцу. — Ты слышишь меня?! Этот мужик… твой благородный плотник — Давид Светлов! Он миллиардер из столицы! Он специально приехал сюда, чтобы втоптать меня в грязь! Он подкупил налоговую, он арестовал мои счета, он выкупил с молотка мои склады и наш дом! Он всё подстроил, Лиза! Он уничтожил мой бизнес, чтобы затащить тебя в постель!
Давид не шелохнулся. Он стоял передо мной как гранитная скала, заслоняя меня от безумного взгляда бывшего мужа. Его широкие плечи были расправлены, кулаки сжаты, но в его позе не было суеты. Он лишь слегка повернул голову, бросив на меня короткий, напряженный взгляд, словно спрашивая разрешения одним ударом вышвырнуть дебошира за забор.
Но я не хотела драк. Мне не нужны были чужие кулаки, чтобы поставить точку в этой истории.
Я медленно сделала шаг вперед.
Положила ладонь на плечо Давида, чувствуя, как под плотной шерстью его джемпера перекатываются стальные мышцы, и мягко шагнула из-за его спины на край освещенного крыльца.
Лунный свет озарил мое лицо. Я стояла в своем темно-сером пальто, с свободно лежащими на плечах каштановыми локонами, спокойная, прямая, с высоко поднятым подбородком.
Макар замер на полушаге. Его рот открылся, дыхание сбилось. Он смотрел на меня снизу вверх — на мою чистую, сияющую кожу, на уверенный, холодный взгляд карих глаз — и в его глазах дикая ярость вдруг сменилась паническим, животным ужасом.
Он понял, что его обвинения не работают. Что передо мной стоит не наивная деревенская дура, которой можно запудрить мозги дешевой конспирологией.
И тогда Макар сменил тактику.
Он сделал то, от чего внутри меня шевельнулось глубокое, омерзительное чувство брезгливости.
Макар рухнул на колени.
Прямо в глубокий, морозный сугроб посреди моего двора. Он пополз на коленях к крыльцу, загребая снег рукавами куртки, и поднял ко мне искаженное мукой, заплаканное лицо:
— Лизонька… — его голос сорвался на жалобный, бабий вой, слезы покатились по его небритым щекам, мгновенно замерзая на морозе. — Лизонька, родная моя, прости меня! Бес попутал! Я дурак, слепец, идиот! Ольга… Ольга бросила меня сегодня! Ограбила, забрала все деньги, шубу и уехала с городским хахалем! Она растоптала меня, Лиза!
Он подполз к самой нижней ступеньке крыльца, протягивая ко мне дрожащие, красные от холода руки:
— Ты — моя единственная настоящая жена! Мы двадцать лет с тобой вместе прожили! Мы этот дом с нуля поднимали, детей растили! Ты же добрая, ты врач, ты жизни спасаешь! Спаси меня, Лиза! Поговори с ним! — он ткнул пальцем в сторону Давида. — Он же миллиардер, он тебя слушает! Скажи ему, пусть он аннулирует долги! Пусть вернет мне склады и дом! Мы вернемся туда, Лизонька! Я на коленях перед тобой стоять буду каждый день! Я в ноги тебе кланяться буду! Ради детей, Лиза! Ради Антона и Веры! Не дай мне сдохнуть на улице!
Я стояла на верхней ступеньке крыльца и смотрела на человека, с которым делила постель двадцать лет.
Внутри меня не шелохнулось ни единого нерва.
Не было ни злорадства, ни гнева, ни даже той горькой жалости, которую испытывают к бездомным собакам. Была только абсолютная, хрустальная пустота.
Я вспомнила, как месяц назад этот же самый мужчина стоял на крыльце нашего общего дома и с садистской ухмылкой орал мне вслед: «Ты нищая! Приползешь ко мне на коленях, когда жрать нечего будет!».
Я вспомнила, как он заблокировал детские карты, оставив собственного сына в рваных, протекающих ботинках. Вспомнил, как дарил золото молодой любовнице, пока его семья считала копейки на хлеб.
И теперь он ползал на коленях в снегу у моих ног, пытаясь прикрыться детьми, которых сам же предал и обобрал до нитки.
Я медленно спустилась на одну ступеньку вниз, глядя ему прямо в заплаканные, испуганные глаза. Мой голос прозвучал тихо, но в морозной тишине ночи он звенел, как удар колокола:
— Никто тебя не уничтожал, Макар.
Он замер, хлюпая носом и глядя на меня снизу вверх.
— Ты уничтожил себя сам, — с расстановкой, спокойно продолжала я. — В тот самый день, когда решил, что стал господином, а твоя семья — бессловесной прислугой. Ты прогорел не из-за Давида. Ты прогорел, потому что воровал деньги у собственных рабочих, чтобы купить шубу любовнице. Потому что не умел вести учет и поленился проверить вентиляцию на складах, из-за чего сгнил весь твой хваленый урожай. Ты сам не платил налоги. Ты сам заложил дом банку ради легких денег.
Макар судорожно затряс головой:
— Лиза, но мы же можем всё вернуть…
— Нет, Макар, — я жестко перебила его, и в моем голосе зазвучала сталь. — Ничего вернуть нельзя. Ты двадцать лет считал меня тягловой силой, бесплатным бухгалтером и ломовой лошадью. Ты кричал, что я обабилась и пахну гнилым луком. Ты ждал, что я приползу к тебе на коленях просить кусок хлеба.
Я сделала паузу, глядя, как он сжимается под моим взглядом.
— А теперь посмотри, кто из нас ползает на коленях в грязи.
Макар задохнулся от этих слов, его лицо пошло серыми пятнами.
— Я больше не твоя жена, Макар Егорович, — отчетливо произнесла я. — И никогда ею больше не буду. Ты для меня — абсолютно чужой, пустой человек. Твое луковое королевство сгнило, потому что ты сам был гнилым внутри.
Я выпрямилась во весь рост, расправила плечи и произнесла слова, которые окончательно подвели черту под моим прошлым:
— Прощай, мое горе луковое. Своего счастья и своих детей я тебе больше не доверю. А теперь поднимайся со снега и убирайся с моего двора. И если ты еще хоть раз посмеешь приблизиться к моим детям или появиться на этой улице — я сама вызову полицию. Пошел вон.