Подари мне сына! Присяга на верность [Первая часть

Эпилог

Аврора

В воздухе витает мой любимый запах цветущей сакуры, и я жадно вбираю его полной грудью, с наслаждением прикрыв глаза. Розовые лепестки срываются с тонких веток, кружат надо мной, подгоняемые ветром, и мягко, трепетно ложатся мне на живот. Я ласково провожу по нему рукой – и с теплой улыбкой прислушиваюсь, как в раскрытую ладонь по очереди пинаются мои малыши.

Первую весну после развода с Мироном я встречаю не одна, и это придает мне сил идти дальше, подлатав разбитое вдребезги сердце. Как истинный офицер, он всё–таки сдержал свое слово – подарил мне сына. Двух близнецов, которые, надеюсь, будут похожи на него.

– Тш–ш, мальчики, – шепчу с трепетом, поглаживая выпирающий живот, который скачет ходуном. Малышам тесно. Один из них ощутимо бьется вниз, а второй подпирает его сверху. По телу покатывается болезненный спазм, все внутри сжимается. – Нам ещё рано встречаться, хотя я очень жду этого момента. Скоро мы увидимся, и я возьму вас на руки, а пока потерпите. Надо дождаться срока…

Беременность подтвердилась у другого доктора в тот день, когда я получила свидетельство о расторжении брака, и помогла мне не сойти с ума в боли и одиночестве. Она дала мне крылья. Не знаю, почему мой репродуктолог не обнаружил ее с первого раза. Возможно, срок был слишком маленький, или произошла путаница в анализах, или… кто–то сделал это специально. О плохом думать не хотелось, но я сделала все возможное, что никто в госпитале не узнал о моем положении до самого декрета. Благо, аккуратный животик долго удавалось прятать под просторным медицинским халатом.

Агапов был в шоке, когда я положила ему на стол заявление на декретный отпуск и справку от самого принципиального гинеколога, который хранил мою двойную тайну до конца. Однако, на удивление, он меня поддержал, как и Клара Степановна, которая теперь зовет меня дочкой, а себя гордо величает бабушкой – и ждёт момента, когда можно будет понянчиться с внуками. В трудный момент рядом снова оказались самые родные люди.

Женька исчезла из моей жизни, будто испарилась. Ее родители до сих пор не понимают, что произошло, но после того случая, когда я застала ее в объятиях моего мужа, она сама уволилась из штаба, спешно покинула Питер и попросила своего влиятельного отца устроить ее на работу где–то в Москве. Возможно, в ней проснулась совесть, но я больше склоняюсь к версии, что Громов приложил руку к ее исчезновению. Выслал подальше и замел следы, чтобы не пачкать честь мундира. Легкая интрижка на службе могла стоить ему слишком дорого, а он не стал бы рисковать званием.

До сих пор не могу поверить, что Мирон мне изменил. Но его поступки говорят сами за себя. Наверное, я действительно идеализировала бывшего мужа, слепо видя в нем Славу, который никогда бы меня не предал и не бросил по своей воле.

Я ошиблась, пора признать это, но я продолжаю приходить в больничный двор, сидеть на скамейке под тенью пушистых крон сакуры и смотреть на закрытое окно палаты, в которой когда–то караулил меня Громов. Кажется, оно снова распахнется, и он выглянет вниз, облокотившись о подоконник, по–армейски сдержанно улыбнется мне, как раньше, и произнесет одними губами: «Привет, красивая. Я жду тебя».

В палате мелькает тень чужого пациента, и, очнувшись, я отворачиваюсь, опустив взгляд на живот. Обнимаю его двумя руками, вдыхаю вишневый аромат и снова улыбаюсь.

«Я люблю тебя. Спасибо за сыновей», – тихо шепчу в пустоту то, что так и не сказала ему за все время семейной жизни.

Несмотря на то, что произошло между нами и как все закончилось, я не могу ненавидеть Мирона. Он научил меня жить, дал мне надежду, показал, что я не умерла после гибели Славы, а готова цепляться за будущее.

Наши дети станут моим спасением и новым смыслом.

Я не решилась рассказать Мирону, что он станет отцом. Бывший муж сам не предоставил мне такой возможности, жестко оборвав все связи, словно я виновата в чем–то перед ним. Он собрал вещи в день нашего разрыва, ничего мне не объяснив и не извинившись, пока я с застывшими на глазах слезами молча наблюдала за каждым его движением и шагом. Оставил мне свою квартиру, перевел внушительную сумму на счет, как своей любовнице с севера, и просто ушел.

Я осталась там, где мы жили с ним и пусть недолго, но были по–настоящему счастливы. Не смогла до конца осознать, что он предал нашу любовь. Мозг заблокировал этот факт, как бывает при тяжелых травмах, чтобы спасти меня. Несмотря ни на что, я подсознательно ждала, что Мирон вернется, как когда–то ждала Славу, не веря в его смерть и не принимая реальность без него.

Но чуда опять не случилось…

– Аврора, опять ты здесь? Скучаешь по дежурствам? – с доброй усмешкой обращается ко мне Агапов, подходя к скамейке и заслоняя собой солнечные лучи.

– Дышу свежим воздухом, как доктор прописал, – мягко смеюсь, запрокидывая голову. Встречаюсь с его теплым взглядом, и становится легче.

– Сдается мне, ты растишь нам будущих хирургов, – смеётся он, протягивая мне ладонь, на которую я опираюсь, чтобы встать. – Поэтому тебя и тянет постоянно в госпиталь.

– Вряд ли, – выдыхаю, бросив прощальный взгляд на окно второго этажа.

Скорее всего, мальчишки пойдут по стопам отца и захотят связать свою судьбу с флотом. Я сделаю все, чтобы не допустить этого, но заранее готовлюсь к поражению. Характер потомственных военных не переломить. Мне останется лишь оберегать их материнской молитвой. И ждать…

Видимо, такая у меня карма.

– О чем задумалась, Ророчка? – заботливо обнимает меня за плечи Агапов, аккуратно придерживает и неторопливо ведет к машине. – Подвезти тебя домой? Или, может, заедем вместе к Кларе Степановне?

– В другой раз, – задумчиво произношу, оглянувшись на здание госпиталя. – Знаешь, мне нужно в штаб флота. Если тебе по пути, буду благодарна…

– Уверена? Тебе нельзя нервничать, – хмурится он, понимая, кого я хочу там увидеть.

– Абсолютно, – твердо бросаю, ускоряя шаг. – Так будет правильно…

Мирон имеет право знать, что у него появятся дети. Пусть мы никогда не будем вместе, но сыновья не должны расти без отца. С осознанным желанием открыть ему правду я подъезжаю к штабу. Агапов остается ждать меня в машине, провожая меня долгим, пристальным взглядом. Убеждаю себя не переживать, но эмоции берут верх.

Сердце заходится в аритмии, ноги подкашиваются с каждым шагом, низ живота сводит судорогой, и я придерживаю его рукой, мысленно успокаивая беспокойных малышей.

«Встретимся с папочкой. Так надо», – уговариваю и их, и себя.