Страница 22 из 124
— Маш, ну я же просила.. – в ее голосе было осуждение и какая-то детская в своей наивности обида.
— О чем? Что такого, что пообедала у своего парня?
Мать медленно, будто с неохотой выдохнула. Ее румяное, раскрасневшееся после просмотра сериала лицо, вмиг потемнело и посуровело, вертикальная морщинка разделила лоб, темные брови сомкнулись.
— Маш.. – она устало опустилась на табурет, подперла кулаком голову. – Ну что ты.. Они и так нас за нищебродов держат, а ты еще, будто сирота, постоянно у них ошиваешься.. обедаешь..
— Я не ошиваюсь. Мы заскочили с Ваней за его конспектом, он сегодня на курсах должен быть, и теть-Ира нас накормила..
Маша снова закусила губу и отвела взгляд: матери врать она не любила. Не потому, что совестно или боялась разоблачения, а потому, что мать каким-то образом всегда знала, когда ей врут. Вот и сейчас качнув головой, она встала и, взяв половник, принялась размешивать в кастрюле борщ.
— Чем хоть кормила вас «теть-Ира»? – она с ехидцей передразнила дочь.
— Тоже борщ..
— Ты ж не любишь, как она его готовит?! – мать снова развернулась к ней.
Она вспомнила старое вранье Марии, когда та рассказывала, по какой причине они с Иваном допоздна гуляли. Кажется, тогда Маша впервые соврала маме, сказав, что специально не пошла домой к своему парню, чтобы его мать не беспокоилась и не готовила им обед, ведь она его все равно готовить не умеет.
— А что я могла сделать, – девушка чувствовала, как заливается пунцовой краской, даже уши загорелись от такого немыслимого количества вранья, – неудобно же. Пришлось съесть.
Мать явно не поверила ей, смотрела напряженно. Однако предложила:
— Садись хоть чаю попей.
— А сериал твой закончился? – Маша указала на дверь в гостиную, все еще надеясь, что задушевного разговора удастся избежать.
Мать еще раз помешала в кастрюле, закрыла крышку бидона и отправила его в холодильник, пробормотав:
— Ни туда, ни сюда осталось.. – и уже громче добавила: – Так нет его сегодня, сегодня же среда, а по средам про моего Мехмедика не показывают.
Она снова весело улыбнулась. Протерев стол, поставила на его середину вазочку с печеньем, масленку, белых хлеб и тонко порезанный сыр.
— Садись уже.
Щелкнул выключатель чайника. Мать сняла с полки любимую кружку Маши – зеленую, с рисунком мультяшного динозаврика, пузатого и улыбчивого, сунула в нее пакетик с заваркой и наполнила кипятком. Она действовала спокойно, размеренно, уверенная в том, что дочь не ускользнет от чаепития.
Маша покосилась на хлеб и сыр – это был шанс съесть бутерброд. И направилась к столу.
— Руки не помыла, – напомнила мать.
И пока она наливала себе глубокую тарелку борща, Маша свернула в ванную, чтобы вымыть руки.
Когда она вернулась к столу, мать уже ела. Смачно прихлебывая, заедая коркой черного хлеба.
Маша, поморщившись, неловко устроилась за столом.
— Приятного аппетита.
Мать отправила в рот разваренный кусок говядины, лукаво прищурилась:
— Зря отказалась. Вкусняцкий борщец.
— Я не голодна, – повторила скорее себе, чем матери, Маша и потянулась за хлебом.
Намазав его маслом, положила два кусочка сыра сверху.
— Сахар в чай положи, – посоветовала мать, разглядывая старания дочери, – а то без глюкозы башка работать не будет, а у тебя одиннадцатый класс. Башка должна работать ого-го..
Какое-то время они молчали: мать уплетала борщ, Маша, уткнувшись носом в кружку, пила чай. Она даже выдохнула с облегчением, решив, что от разговоров сегодня избавлена. Она запивала чаем печенье, ее мысли текли расслабленно в направлении невыполненной домашки и звонка Ивану, как только он освободится. От второго бутерброда девушка отказалась – побоялась, что мать расценит это как голод и заставить съесть этот чертов борщ. Желудок, обманутый сладким чаем и тощеньким лакомством, чуть замолчал.
— Как у тебя дела-то, дочь?
Мать отставила тарелку в сторону, сложила руки перед собой. Она смотрела на Машу внимательно, если бы та не задумалась так глубоко, то вовремя заметила бы интерес, и вопрос не застал бы ее врасплох.
Закашлявшись, Маша отставила кружку. Мать привстала, похлопала ее по спине:
— Ну-ну.. Нервная вся. Год только начался, а уже вся на взводе.. Рассказывай, как дела, как учеба, что учителя говорят об экзаменах..
Маша пожала плечами: на дежурные вопросы она могла ответить дежурно. Поэтому отозвалась уклончиво:
— Да нормально все.
— «Нормально» – это никак, Машунь. А «никак» в одиннадцатом классе – это плохо. Это опасно, Машунь. Тем более для нас с отцом.. – она встала из-за стола, одернула занавеску, впустив в комнату запах дождя. Скрестив руки на груди, она буравила взглядом дочь. – Провалишь экзамены, на бюджет не поступишь, и все.. Мы платно не потянем, сама знаешь.
— Знаю..
— Отец и так с рейсов не выходит, черный уже от усталости.. А у меня знаешь какая зарплата.
— Я знаю!
Маша не хотела повышать голос, но он сорвался. И теперь звенел под оранжевым абажуром.
— Че ты орешь? – Мать не ругалась, но удивилась.
Маша поторопилась извиниться:
— Прости, – закусив губу, она опустила глаза. – Ты постоянно говоришь, что мы не можем себе позволить.. А я.. А мне и так страшно..
— Чего тебе страшно?
— Что не поступлю, что придется идти на специальность, от которой воротит, что Ване придется за меня краснеть перед родителями..
Сказав, она поняла, что сболтнула лишнего, сразу замолчала и втянула голову в плечи.
— А с чего это вдруг они должны за тебя краснеть? Ты не уродина, не дура, не наркоманка какая-то.. Порядочная девочка. Чего им тебя стыдиться?!
— Мам.. – Маша просительно взглянула на мать. Но ту уже было не остановить.
Маргарита Сергеевна вернулась к столу, схватила тарелку, с шумом бросила ее в раковину, так же сгребла вилки, ложки – те со звоном присоединились к тарелке.
Мария вцепилась в ручку ножа, которым только что размазывала масло по ломтику хлеба. Девушка смотрела на побелевшие костяшки тонких, безвольных пальцев, и не видела их, перед глазами темнело. Мутная поволока застилала взгляд, в голове звенел только материнский голос.
— Мне это вообще нравится! – металась та. – Говорила я – не пара он тебе, сопли на кулак устанешь наматывать. Белоручка! Мажор! Сам из себя ничего не представляет, на мамкины и папкины деньги живет, а туда же, кочевряжится еще. И эта, мать его, ему пример..
— Мам..
— .. Что они вообще о себе возомнили, кого-то мерить, кого-то оценивать. А оценивалка-то не мала?!