Страница 2 из 7
Она коротко и зло усмехнулась. В полумраке зеркала Алексей разглядел её неестественно расширенные зрачки и едва заметную дрожь век. Ей было около сорока семи — возраст, когда женщина либо увядает, либо становится смертельно опасной. Она дышала так часто и глубоко, будто только что пробежала стометровку.
— Твоё пространство, Лёша, закончилось в ту секунду, когда ты нажал кнопку «принять» по заказу за семнадцать тысяч. Сделай температуру в двадцать два градуса и поехали. Я тебе плачу за дорогу, а не за твои психологические границы.
— Как и ваша гарантия, — тихо, почти ласково парировал он, переводя рычаг КПП в режим движения. — Кончилась лет десять назад, хотя «обёртка» по-прежнему выглядит дорого, признаю, но эти трюки я знаю. Сам собираю такие машины и успешно их продаю.
Она осеклась. Её губы удивлённо приоткрылись.
Алексей нажал педаль акселератора, и машина рванула вперёд, вжимая Веру в кожаную обивку заднего сиденья. В багажнике снова издевательски звякнул баллонный ключ.
— Из левой двери сквозит, — холодно заметила она, быстро вернув себе самообладание. — Дверь неродная? От другого кузова?
Он промолчал, сильнее сжав руль. Эта сука с одного сквозняка угадала зазор в полтора миллиметра, который он так и не смог выставить ровно.
Они выкатились на пустой ночной проспект. Город, придавленный дождём, спал.
— У тебя своя мастерская? — спросила она.
Шёлк платья скользнул выше по бедру. В зеркале Алексей отчётливо увидел край прозрачного чёрного чулка, врезающийся в спелую, гладкую плоть. Вера даже не подумала поправить его. По телу Алексея снова пошла тяжёлая волна жара, и это разозлило его ещё сильнее. На мгновенье он возненавидел себя за то, что хочет её — эту высокомерную, потрёпанную жизнью и роскошью женщину.
— С чего ты взяла?
— От тебя пахнет моторным маслом и, наверное, очистителем. Да и этот «мерс» — откровенный конструктор. Кого ты пытаешься обмануть, Лёша?
— Всех, — отрезал он. — Как и ты. Выпорхнула из «Гранда» в кашемире за триста тысяч, а под ним — вчерашнее платье. И не спала ты трое суток, судя по глазам.
Она замерла. В салоне повисла тяжёлая пауза, которую она вдруг разрезала хриплым, искренним смехом.
— Один-один, автослесарь.
Она достала из сумочки пачку сигарет и массивную, тускло отсвечивающую, латунную зажигалку.
— Можно?
— В салоне не курят, — сказал он с раздражением.
— Держи. — Она протянула вперёд руку с хрустящей пятитысячной купюрой. Её горячие пальцы соскользнули с бумажки и намеренно медленно провели по его плечу, слегка впиваясь ногтями сквозь куртку и наслаждаясь его близостью. — Хватит, чтобы перекрыть запах твоего поддельного салона?
Алексей смотрел на розовую бумажку в зеркале. Внутри всё клокотало от бессильной, унизительной ярости. Больше всего на свете ему хотелось ударить по тормозам, открыть дверь и вышвырнуть её прямо в грязь на обочине. Но на панели всё ещё мигал экран телефона — приходящие сообщения от банка. Пять тысяч рублей — это ещё один день, когда его не найдут.
Он молча вырвал купюру из её пальцев, смял и запихнул в карман водительской двери.
— Окно открой шире, — процедил он сквозь зубы.
Вера удовлетворённо улыбнулась, опустила стекло почти наполовину, включила свет в салоне, достала тонкие сигареты и щёлкнула зажигалкой. Алексей бросил быстрый взгляд в зеркало заднего вида, и его пальцы на руле мгновенно окоченели.
На тусклой латуни зажигалки, зажатой в её ухоженных пальцах, чётко проступала грубая гравировка: четыре буквы «П. М. М. Л.» и силуэт поршня. Те самые буквы и тот силуэт. Его отец лично выточил их из куска старого кардана в далёком девяносто шестом. Вещь, которую старик всегда носил при себе, пока однажды не перестал. Алексей тогда не придал этому значения. А год назад он потерял связь с отцом, словно того и не было.
В горле Алексея встал тугой, горький ком. В голове зашумела ярость: «Эта тварь... Откуда у неё зажигалка отца?»
Впереди трассу затягивал плотный, молочный туман. В боковом зеркале, метрах в двухстах позади, зажёгся дуэт мутных, жёлтых фар. Алексей присмотрелся. Они шли за ними уже четвёртый перекрёсток. Не отставали, но и не пытались обогнать. Держали дистанцию слишком ровно, слишком профессионально.
Она не просто сбегала из отеля. Она спасала свою шкуру. И у неё в руках была вещь его исчезнувшего отца.
Алексей резко, без поворотника перестроился в левый ряд и убрал ногу с педали газа. Преследователь позади повторил манёвр с задержкой в долю секунды — плавно, без суеты. Алексей вернулся в правый ряд и ускорился. Жёлтые фары позади синхронно сместились вслед за ним, сохраняя идеальную дистанцию. Вера тоже заметила это. Она нервно обернулась, всматриваясь в пелену дождя за задним стеклом, и судорожно сжала ремешок своей дорогой сумки.
Алексей одним щелчком выключил освещение, погрузив машину в кромешную тьму, и, сбавив скорость, резко заложил руль вправо. «Мерседес» тяжело кренился, уходя с трассы на разбитую грунтовку, ведущую вглубь леса. В багажнике снова глухо загрохотал баллонный ключ. Вера вскрикнула, судорожно хватаясь за дверную ручку и не выронив сигареты. Фары сзади качнулись и нырнули следом за ними под своды тёмных деревьев.
— Ты с ума сошёл?! Куда мы едем?! — в её голосе впервые прорезался неподдельный, вибрирующий страх.
— Рассказывай, — бросил Алексей. Его голос потерял всякую вежливость, став жёстким и холодным, как металл кузова. — Только без своих дешёвых понтов. Мы в лесу, я за рулём, деваться тебе некуда.
Он поймал в зеркале её испуганный, растерянный взгляд и добавил, вколачивая каждое слово:
— Ты всегда несёшь за собой проблемы, от которых сбегают не все? Говори, кто за нами увязался?
Вера глубоко затянулась. Красный огонёк сигареты дрогнул в темноте салона, на секунду осветив её лихорадочный взгляд. Она не ответила. Просто молчала, глядя в окно, где проносились тёмные стволы деревьев. Двигатель ревел, словно вместе с Алексеем ждал ответа на вопрос.
Затем она тихо, почти без интонации произнесла:
— А ведь смешно. Я не боюсь, что они нас догонят. Иначе всё это было зря. Весь этот грёбаный опыт сильной женщины, — она снова затянула в лёгкие дым, и тлеющая сигарета высветила её горькую усмешку. — Это началось с него, с Виктора. Так его звали, — тихо продолжила она, стряхивая пепел прямо на кожаное сиденье. — Когда он умер, на похороны пришли двенадцать его любовниц. Я была тринадцатой. И единственной, кто не проронил ни слезы.