Страница 80 из 166
23. Ираван
Ниша отреагировала мгновенно.
Окно, выходящее на игровую площадку, закрылось твердой как камень корой. Стены, потолок и пол затвердели. Листья, свечение и нежный жасмин исчезли вместе с крошечными светосферами, и ниша стала похожа на бронированный бункер. Ираван мгновенно погрузился во мрак и в испуге вскочил на ноги.
Разум лихорадочно работал. В голове носилось с десяток мыслей, преследовавших друг друга.
Это была спираль-трава. Трава, запрещенная в ашраме. Единственный лист может уничтожить весь Накшар. Что это? Диверсия? Как и Резонанс? Что он может сделать? Траектировать ему нельзя. Траектирование только ухудшит ситуацию. Спираль-трава
питается
энергией траектирования. Сначала она нападает там, где сила минимальна. Вот почему исчезли гелиотехнические светосферы. Следующими будут бусины руд…
Ираван начал хватать ртом воздух. Он потянулся, чтобы постучать по своим браслетам и предупредить Диск, но из пузырящейся массы вырвалась тонкая жилка и обвилась вокруг его рук, прежде чем он смог пошевелиться. Наружу вырвалось еще больше побегов, связывая ему ноги, ступни, взбираясь по груди, обвиваясь вокруг шеи удушающим захватом.
Он уже задыхался, выпучив глаза. Спираль-трава оторвала его от пола. Тело выгнулось дугой, стебли потянули назад.
Его испуганный взгляд метался по нише. Спираль-трава стала чудовищно огромной, ее толстые щупальца извивались по стенам и потолку ниши. Она прорвет жалкую защиту алькова за считаные секунды.
«Дети
, – с ужасом подумал Ираван. –
В библиотеке дети»
. Звезды в Моменте наверняка погасли. Уничтоженные навсегда, как он уничтожил магнарут. Почему архитекторы Лабиринта ничего не предприняли? Но что они
могли
сделать?
Задыхаясь, он согнул руки и пошевелил пальцами, пытаясь нащупать браслет из бусин рудракши или гражданское кольцо, но лоза только натянулась и удушающе дернула его назад. Никто не услышал его приглушенного крика агонии.
Одно за другим тонкие щупальца проникли под курту и потянулись к бусинам рудракши, срывая браслеты, ожерелья и кольцо. Черные бусины падали на пол, сдернутые сорняком.
«Нет»
, – подумал он со слезами на глазах то ли про бусы, то ли про ашрам, а может, и про свою жизнь.
Спираль-трава врезалась в броню ниши. Он наблюдал, не в силах кричать, не в силах биться. Вот так он и умрет, парализованный из-за нерешительности, не сумевший защитить ашрам, вдали от Ахильи. В голове у него эхом звучали взрывы истерического смеха. Зрение Иравана затуманилось, навалилась дурнота.
Уже было даже не так больно. Он плыл и вспоминал.
Ощущение кожи Ахильи, ее глаза, ее улыбка, ее прикосновения. В день их свадьбы он надел ей на шею цветочную гирлянду, и его захлестнули эмоции, когда он целовал ее, когда поклялся идти по жизни вместе с ней или не идти вообще, он чувствовал, что это правильно. Восторг, когда он получил бусины рудракши, каждая бусинка – обещание. Его отцы и мать, живущие в Ейкшаре, так гордились, когда его выбрали для перевода в Накшар. Для человека из его родного ашрама это была большая честь. Воспоминания плыли, сменяя картины его жизни, одну за другой, и он с удивлением подумал:
«Посмотри-ка, жизнь и правда проносится перед глазами перед смертью»
. И разум взорвался смехом.
А воспоминания продолжали плыть. Вот Ираван-малыш спотыкается на бегу. А вот пинается в утробе, спящий, еще не родившийся. А здесь Ираван-женщина в джунглях кричит своим друзьям, чтобы они укрылись, когда обрушивается очередная ярость земли. Потом снова Ираван-мужчина, пониже ростом и с более светлой кожей, заставляющий ашрамы взлетать впервые в истории. Снова и снова перед ним мелькали прожитые им жизни.
Он был мальчиком. Он был женщиной. Он был отцом, сестрой, матерью. Он рождался, он жил, он умирал. И каждый раз у него были способности к траектированию. Иногда он ими пользовался, иногда – нет. Он умирал в ярости земли, он умирал в незнакомых ашрамах, он умирал в окружении семьи, он умирал в одиночестве, забывая все, что знал, и всех, кого знал. Он свободно любил и искал завершенности – совершенства. Он прожил тысячу жизней, нет, больше, много больше. А в конце всех жизней потерпел неудачу, разлука превратилась в пропасть, потому что он – они? – совершил непоправимую ошибку. Жизни проносились сквозь него, а между ними…
Он плыл, окруженный зеркалами Резонанса из расплавленного серебра.
Он всегда был в его жизнях, поглощал его, отражая все его рождения и все смерти.
Всегда терпеливый, он ждал и каждый раз возвращался.
Пролетали эоны, как крылатое эхо.
Он не добрался до Резонанса, и Резонанс не добрался до него, но с каждой жизнью они приближались друг к другу.
* * *
Когда они соприкоснулись, это было как возвращение домой.
Они как будто прозрели:
смотри
, подумали они, и он увидел себя в нише библиотеки, пойманного в ловушку застывшего кадра, рассыпающиеся бусины рудракши, спираль-траву, поглощающую осколки, Накшар, город на ровной плоскости, парящий в небе, невиновный в своей гибели, существующий в неведении, бушующую внизу ярость земли, уничтожающую все, невидимую, недооцененную, ненаблюдаемую и далее себя – их – в их истинной форме,
сокрушенной в
-
д
-
р
-
е
-
б
-
е
-
з
-
г
-
и
; и Ираван закричал в бесполезной печали: предупреждение, стенание, вопль.
Он расколол их сердца.
Резонанс качал его на своих крыльях.
Зрение сфокусировалось, когда все его жизни, все его воспоминания переместились в
этот самый
момент времени. Он страшно закричал, в ярости и агонии, и спираль-трава, душившая его в нише библиотеке, разлетелась на мелкие осколки.
Ираван опустился на колени на пол ниши.
Сквозь него запульсировала энергия, – но не энергия траектирования, – это было что-то другое, знакомое, опьяняющее.
Он посмотрел на спираль-траву, десны у него кровоточили. В нишу вернулся свет, но этот свет излучал
он сам
, его кожа светилась сине-зеленым.
Спираль-трава изменила форму.
В мгновение ока ее пузырящаяся чудовищная масса втянулась. От пола к потолку взметнулся толстый ствол, как будто трава упиралась в разгромленную нишу. Спираль-трава затвердела. По всему стволу росли острые плоские листья, словно смертоносные лезвия.