Небесный город

– Все в порядке, Наиля. Можешь идти.

На мгновение Младший архитектор застыла. Она перевела взгляд с Иравана на Ахилью и обратно и открыла рот, как будто хотела сказать что-то еще.

Затем, передумав, она поспешно поклонилась Иравану и вышла из класса, подхватив с пола сумку. Ахилья подошла к скамейке и села там, где только что была Наиля. Она взглянула на мужа, вопросительно подняв бровь.

Ираван улыбнулся, и его искренняя улыбка пронзила ее.

– Вот, в принципе, и все.

– И ты так легко ей веришь? Она нервничает. Возможно, лжет.

– Она не лгала.

Ираван указал на черные, бархатистые, каплевидные листья, выглядывающие из стен вокруг них.

– Видишь эти растения? Это веристем – корень истины. Веристем – это часть психофиты растений, созданной архитекторами для определенных целей.

– Например?

– Для обнаружения лжи, – просто ответил он. – Веристем расцветает белыми цветами, когда кто-то из окружающих лжет. Он расцветает не просто, когда человек намеренно лжет, он расцветает, когда человек лжет

самому себе

. Цветение не зависит от интерпретации, не связано буквальным намерением или субъективным восприятием. Оно обходит человека стороной и сводится только к истине, к

фактам

.

Ахилья резко втянула в себя воздух, вспомнив спираль-траву, спрятанную в библиотеке, и смертоносные растения, которые неоднократно приносила Дхруву для его аккумулятора, подумала, что и гелиотехнологу несомненно пришлось солгать, чтобы снабдить ее археологическим оборудованием.

– Это опасное растение, – тихо сказала она.

– Чрезвычайно опасное, – согласился Ираван. – Его использование строго регулируется советом. Академия – единственное место, где оно растет в таком изобилии. Молодые архитекторы часто лгут, что перегружены работой или что тестируют ограничения траектирования, поэтому за ними внимательно наблюдают во время обучения. Но сейчас ты понимаешь, что это значит?

– Наиля не лгала. Ни себе, ни нам.

– Она даже

по случайности

не солгала. Она сделала все, что должна была сделать. Все, что сделал бы и я. И если она не почувствовала перемену в магнаруте, то и я бы ничего не почувствовал.

– Почему же тогда не сработала сигнализация? – спросила Ахилья, устало потирая лоб.

– Есть только одно объяснение, – с мрачным удовлетворением ответил Ираван. – Это произошло из-за вмешательства в Момент. Из-за Резонанса, который я ощущал.

Он объяснил, что говорил совету неделю назад, о закономерностях, которые наблюдал в продолжительности приступов земной ярости, и о таинственном Резонансе. Ахилья молча слушала, как он рассказывает о серебристой частице, выбившей его из Момента, о том, как она танцевала перед ним, смутно напоминая кого-то, и о том, сколько раз он замечал ее за все семь месяцев пребывания в храме. Ее муж был красноречив, как и всегда, но Ахилья покачала головой, когда он закончил.

– Что-то здесь не так, – сказала она, когда наконец поняла, что ее мучит. – Возможно, сигнализация не сработала, когда мы были в джунглях, но Наиля сказала, что в результате траектирования архитекторов Диска зазвучала рага – сигнал готовности к взлету.

– При любом траектировании всегда звучат раги-сигналы, – сказал Ираван. – Раги – это остатки, побочные продукты траектирования – мелодии, которые слышны архитекторам и обычно недоступны для уха неархитекторов. Это вопрос чувствительности сознания, но, в отличие от других раг, рагу готовности к взлету должны слышать все. Гелиолаборатория усиливает ее, поскольку это сигнал тревоги, предупреждающий о взлете.

– Верно, – нахмурившись, сказала Ахилья. – Получается, что, так или иначе, сигнализацию

услышали

все в городе. И у Наили кольцо гражданина тоже зазвенело. Если тревогу услышали все, то почему не услышали мы? Ты все время траектировал в джунглях, питая наши кольца. Я же видела.

Ираван нахмурился, и его возбуждение спало.

– Да. Точно.

– Думаешь, что-то случилось с нашими кольцами?

– Со всеми сразу? Все три одновременно отказали? Нет, думаю, это невозможно. Но я считаю, что ты права. Мы больше не расследуем инцидент с сигнализацией. Мы теперь выясняем, почему не отреагировал магнарут в Моменте и почему не сработали наши гражданские кольца. Одно связано с траектированием, а другое – с гелиотехнологиями.

Ираван смотрел перед собой, явно напряженно задумавшись. Его инвалидная коляска скользнула обратно во двор, но он снова остановился у двери с задумчивым лицом. Когда Ахилья присоединилась к нему, покрытая листвой дверь с тихим скрипом закрылась, скрыв класс, поскольку им больше не пользовались. Она внимательно наблюдала за ним, за тем, как напряглись его челюсти, как сжались пальцы на подлокотниках инвалидной коляски, как он постукивал ногой.

– Когда мы вернулись из джунглей, – сказала она, – Бхарави упомянула, что твоя траектория была чем-то невероятным, что она никогда не видела такого. Это связано с экстазом?

– К экстазу это не имеет никакого отношения, – отрезал Ираван.

Ахилья отпрянула, но выражение его лица мгновенно смягчилось.

– Прости, но экстаз тут вообще ни при чем. Бхарави не следовало так говорить.

– Экстаз означает что-то большее, чего я не знаю?

– Почему ты спрашиваешь?

Ахилья пожала плечами.

– Потому что вы, архитекторы, так этого боитесь…

Ираван глубоко вздохнул.

– Экстаз – это состояние неконтролируемой силы траектирования, – сказал он. – А это опасно и для ашрама, и для архитекторов. Поэтому мы его боимся. Его можно предотвратить, но вылечиться от него невозможно. Единственное решение – отсечение.

– А отсечение – это что?

Ираван долго молчал.

– Это наказание. Если архитектор впадает в экстаз, то у него отсекают способность траектировать.

Ахилья медленно кивнула. Все в Накшаре знали это, и Ираван не лгал. И все же она не могла отделаться от ощущения, что он что-то скрывает. Отсекут ли эту способность и у него, если он провалит расследование? У нее в голове внезапно возник его образ: вся его жизненная сила ушла, он унижен и слаб. Даже если бы это означало справедливость для Оама, разве могла она желать ему такого?

«Если мы этого не сделаем – можно не только забыть о выдвижении, можно и с нашими профессиями попрощаться»,