Небесный город

– Я… Я был неправ, поступая так. Этого… не должно было случиться.

Извинения прозвучали неубедительно. Ираван схватился за затылок, где поселилась острая боль. В течение всех семи месяцев его гнев казался ему правильным,

честным

, а о чувствах Ахильи он не думал совсем, и в результате его поступок, не обоснованный ни логикой, ни любовью, косвенно повредил ему самому. Каким человеком он теперь выглядел в ее глазах? Каким

мужем

? В лобной части головы у него снова открылись два пути, вездесущие, неумолимые, один – к жене, а второй – к этому гнусному человеку, которым он себя показал.

– Тебе надо было спасти сначала Оама, а потом меня, – сказала она срывающимся голосом.

– Я не собирался оставлять тебя там, Ахилья. Ты бы погибла.

– А теперь меня убивает чувство вины.

– Думаешь, меня не убивает?

– Тебе надо было уйти, когда я тебе говорила, – сказала она.

– Тебе надо было вернуться, когда я тебя об этом просил, – ответил он.

Они уставились друг на друга. На секунду он увидел их обоих такими, какими они были когда-то: смеющимися вместе в день свадьбы. В глазах Ахильи плясали огоньки, когда она надевала ему на шею свадебную гирлянду. Он бросился к ней и поцеловал, заявляя на нее права навсегда. Когда-то они были счастливы, все время прикасались друг к другу, сплетали руки, постоянно подталкивали друг друга локтями и обнимались. Теперь его пальцы дрогнули, желая почувствовать ее, утешить, но ее неприкрытая боль пронзила ему сердце, и Ираван первым отвел взгляд. Он проехал вперед на инвалидном кресле, и Ахилья снова двинулась за ним.

– Отцы Оама… – неловко начал он.

Она сглотнула и прижала ладони к глазам.

– Они хотят переехать в другой город. Киншар или Рейкшар.

– Я должен был пойти к ним, – сказал он, чувствуя, как болит голова.

Он говорил об этом Бхарави всю последнюю неделю, пока лечился, когда она приходила навестить его, но Старший архитектор, сидя на краю его кровати в санктуме, каждый раз сжимала губы в жесткую линию.

– Никому не нужно знать, что там, в джунглях был архитектор, – многозначительно сказала она, когда он предложил принести личные извинения.

Ираван сел, несмотря на боль в конечностях. Он никак не мог выкинуть из головы образ того, что сделал – как он отпустил Оама, как из последних сил втолкнул себя в Накшар. Чувство вины было слишком сильным, и это, он точно знал, влияло на его выздоровление.

– Сейчас речь не о

репутации

архитекторов, Бха, – сказал он. – А о том, как поступить правильно. Я был обязан о нем позаботиться.

– И что, по-твоему, произойдет, Ираван? – парировала Бхарави. – Ты думаешь, что если расскажешь о своей роли, это снимет с тебя вину? Сейчас об этом не знает никто, кроме совета и Наили…

– Значит, ты считаешь, что самое мудрое решение – позволить Ахилье нести это бремя одной? Позволить родителям юноши думать, что в его смерти виновата она?

Таков

твой совет?

– Айрав дал тебе три недели, – невозмутимо продолжила Бхарави. – Одну ты потратил на восстановление, и давай не будем переоценивать прогресс, которого ты сможешь добиться за две другие. Лаксия передаст соболезнования совета отцам Оама. А тебе нужно забыть о том, что произошло в джунглях, и сосредоточиться на расследовании.

Они спорили почти час, все больше и больше возбуждаясь. Чувство вины в Ираване росло вместе со злостью на себя, на Бхарави, на весь совет, но Бхарави была неумолима. В конце концов Ираван устал, силы его иссякли. Он неохотно согласился на ее требования, но головная боль стала намного сильнее, а тяжесть в груди только усилилась.

– Возможно, надо было пойти, – тихо сказала Ахилья, взглянув на него. – Возможно, его отцы не захотели бы покидать Накшар.

– Я… я тоже так считаю. Но на данный момент, чем меньше людей знает о расследовании и экспедиции, тем лучше для… нас обоих.

Она тихо усмехнулась.

– Значит, сейчас ты ловко просишь меня замолчать?

– Гнев и ярость, Ахилья… я не… Это не…

Ираван глубоко вздохнул, чтобы успокоиться. В нем пульсировала глухая злость.

– Ты делаешь только то, что считаешь правильным. А я изо всех сил стараюсь наладить отношения между нами, но… я не могу делать это в одиночку. И я не смогу этого сделать, если ты в каждом моем слове будешь выискивать какой-то подтекст. Подозревать меня в чем-то…

Она долго изучала его.

– Это будет нелегко. Мы злимся друг на друга.

– Злиться, по крайней мере, честно. Но все время подозревать? Это лишает меня –

нас

– любых шансов на примирение.

– Мы можем определить предел для усилий.

– Или обнаружим, что мы такие, какие есть. Мы всегда возвращались друг к другу, несмотря ни на что, Ахилья. Всегда

возвращались

.

Взгляд у нее стал задумчивыми. Возможно, она вспоминала те другие времена, когда они спорили и благодаря этому становились сильнее.

Гнев и ярость, он надеялся, что она тоже помнит об этом. Он не траектировал уже неделю, и разуму не хватало комфорта Момента. Но, по крайней мере, сейчас возможность траектировать была ему доступна, хоть и не поощрялась. Но в случае экспертизы на экстаз – в случае

отсечения

…

Тяжело дыша, Ираван схватился за подлокотники инвалидного кресла. Его полностью отрежут от Момента, лишив возможности естественного погружения во вторую форму восприятия, лишив силы, превратив даже не в обычного человека, а в жалкое подобие. Он наблюдал за Ахильей, дыхание у него было поверхностным.

«Если они заметят хоть какие-либо симптомы, хотя бы еще один признак неудачного брака…»

Ахилья взглянула на него, затем кивнула. Ираван слегка вздрогнул, выдохнул и отпустил подлокотники.

Поле сузилось до туннеля из розовых кустов, а затем вышло на одну из главных улиц Накшара. Ираван направился той же дорогой, какой ехал к библиотеке, но там, где всего час назад было пусто, теперь возник базар. Во всех направлениях тянулись высокие многоярусные деревья, тонкие и слабые на вид. Перейти с одного дерева на другое можно было по простеньким деревянным мосткам. Продавцы и ремесленники раскладывали товары на плоских ветвях и между корнями, громко предлагая покупателям сари, резные украшения и керамику.