Небесный город

– А разве у нас есть выбор? Разве мы можем позволить им делиться? Разрушать нашу планету?

– Значит, сейчас мы против них?

– Я был так растерян, Ахилья. Но я бы не стал желать смерти этим сущностям. Это… мучительно.

– Меня стерли, любовь моя. Это тоже мучительно.

Ираван ничего не ответил, но нахмурился. Ахилья осторожно высвободила свои пальцы из его. Ираван застыл, но она подняла руку к его щеке и погладила.

– Ты сказал, что, если мы уйдем из этой рощицы из пыли, то станем другими. Ты был прав.

Он накрыл ее руку своей, пристально глядя на нее своими сине-зелеными глазами.

– Но

нам

– тебе и мне не обязательно меняться.

Ахилья ничего не ответила, но у нее вырвалось сдавленное рыдание.

– В вихре, – продолжил Ираван, – был момент, когда… я был сломлен, сокол и я –

мы

были сломлены. Мы знали, что должны объединиться и завершить друг друга, но не знали как. – Ираван сделал еще один глубокий прерывистый вдох. – А ты показала мне, как это сделать. Ты спасла нас.

Сокол за спиной у них встрепенулся, слегка приподняв крыло. И Ахилья мельком увидела гигантский черный глаз без колец. Ей показалось, что она уловила невольную благодарность птицы. Она оглянулась на Иравана, но почувствовала только благоговение и смирение, исходившие от него.

Слезы жгли ей горло. Он все усложнял. Конечно, усложнял.

– Что еще ты видел? – прошептала она.

Он пристально взглянул ей в глаза.

– Твою реальность. Ахилья, ты… беременна.

Она ничего не ответила на это. Ираван сжал ее руку крепче, почти до боли.

– Ты знала, – выдохнул он. – Почему не сказала мне?

– Ты бы ушел из рощи и сделал то, что сделал?

– Значит, ты навязала мне выбор, держа меня в неведении?

Он произносил эти слова, как будто рыча.

– Ахилья, ты не должна была принимать такое решение в одиночку! Ты не знаешь, что этот вихрь сделал с тобой. Ты не знаешь…

– Мы положили конец ярости земли. Я спасла тебя. Ты сам это сказал.

Ираван задрожал от гнева. Она обхватила живот рукой, вспоминая все споры, которые у них были так давно, вспоминая, как он жил с этим страхом, будучи архитектором – из-за решения, которое она могла принять в отношении их ребенка – одна, без его участия.

Возможно, он думал о том же, потому что его хватка ослабла, и он сделал еще один глубокий вдох, чтобы успокоиться.

– Я никогда не смогу вернуться в Накшар. Не так. Не сейчас.

– Значит, ашрам выжил, – сказала она.

Она, конечно, видела это в… Эфире, но пока Ираван не кивнул, не понимала, как сильно она этого хотела и ждала его подтверждения.

Он долго смотрел на нее, и его глаза становились все ярче. Она чувствовала, что приближается этот миг – этот момент неизбежности.

– Ты оставляешь меня, – тихо сказал он. – Ты прощаешься.

– Я очень стараюсь не делать этого, – ответила она, издав невеселый смешок.

Он не улыбнулся, поэтому она снова посмотрела ему в глаза. Она подумала о Дхруве, Тарье, Арте и Куше и о том, что она заставила сделать Айрава. Ираван в противовес всему миру. И она сделала этот выбор. А теперь должна ответить за это.

– Есть и другие, кто нуждается во мне сейчас, – сказала она. – Которым необходимо все объяснить. Для тебя… я сделала все, что могла.

– Я

хочу

тебя, – сказал Ираван. – Разве это не лучше, чем необходимость?

– Да, – печально согласилась она. – Лучше. Действительно лучше.

Они сидели молча, все еще переплетя пальцы. Якша-сокол у них за спиной тихо заурчал и встряхнулся. Аромат жасмина разнесся по всему пространству, пробегая волной от одного конца сада до другого. Аромат был опьяняющим; и она вдохнула его, его свежее пылкое тепло. Конечно, это был он. Возможно, он сам не знал, что сделал это.

– Ты была лучшей, – резко сказал Ираван. – Во всех моих жизнях и из всех моих многочисленных партнеров, только ты сделала возможным завершение. – Он смотрел прямо перед собой, мимо сада, заросшего жасмином. – В нашей цивилизации заложена потребность в материальных – супружеских узах. Она передавалась нам как величайшая мудрость, потому что архитекторы не должны были впадать в экстаз. Я прожил сто,

тысячу

жизней с этой мудростью, но не смог бы найти сокола ни в одной из них. Ни в одной другой жизни у меня не было кого-то, кто подталкивал бы меня к поиску себя так, как это сделала ты. Ты… – он повернулся к ней, пристально взглянув на нее сине-зелеными глазами. – Ты сделала возможным

меня

. И я вечно буду признателен тебе за это.

По щекам Ахильи все же потекли слезы. Это было больше, чем она могла вынести. Сердце бешено колотилось в груди. Она встала, чтобы не успеть передумать.

Якша встрепенулся и широко расправил крылья, и на Иравана и Ахилью упала внезапная тень. Крылья существа распростерлись высоко над ней. Каждое перышко сияло, как ртуть.

Ираван медленно встал. Его челюсти сжались, но она знала, что это не от гнева. Он сдерживал слезы. Он подошел ближе, и гигантский сокол уставился на него сверху вниз блестящими черными глазами. А ее муж уставился на нее неземными сине-зелеными глазами. Якша-сокол издал властный, надменный клекот и задрал кверху голову, но когда Ираван поднял руку, сокол наклонил острый клюв и позволил Иравану погладить его.

Ираван снова шагнул к Ахилье. Он опустился на колени и приблизился к ней, опираясь на руки.

Ахилья подошла ближе, положила руку ему на плечо, и он помог ей подняться, чтобы она села верхом на сокола. Перья якши-сокола под ней зашуршали, и она глубоко вздохнула. Существо казалось ей чужим, а блестящие перья холодили кожу. От него пахло землей и дымом, как от настоящего обитателя джунглей.

Ираван уселся у нее за спиной, и Ахилью накрыло запахом огненной мяты.

Обеими руками она вцепилась в перья, а Ираван накрыл ее руки своими. Его ноги обвились вокруг ее ног, и дыхание, вырывавшееся из груди, было неровным.

Якша издал крик и направился к проему в стене. Деревья перед ними расступались, повинуясь экстатическому траектированию. Птица расправила крылья и…

Взмыла в воздух.