Страница 4 из 29
Тётя Элли мне всю жизнь казалась старой, наверное, самой старой из всех, кого я знала. Но вы бы поглядели, как она выплясывала свои греческие танцы! Она танцевала так радостно. Лучше папы, мамы, лучше их друзей. Легконогая, она словно бы парила над землёй. И каждый день она плавала в море, прямо в своём чёрном платье. Тётя всегда одевалась в чёрное: длинное чёрное платье и чёрный платок, которой она иногда давала поносить и мне. В её платке я чувствовала себя настоящей гречанкой.
Тётя Элли носила чёрное, потому что была вдовой, так мне сказала мама. И ещё мама сказала, что тётин муж, мой двоюродный дедушка Алексис, умер совсем молодым, они даже года не прожили вместе после свадьбы. Я спрашивала, что с ним случилось, но папа с мамой то ли сами были не в курсе, то ли не хотели мне говорить – я так и не поняла. А тётю Элли мне спрашивать не хотелось: зачем её лишний раз расстраивать?
Я страстно мечтала танцевать так же, как тётя – так естественно, так легко, – и разговаривать по-английски на её манер, с греческим акцентом. Я уходила в глубину сада, где меня никто не видел и не слышал, и там пыталась танцевать и разговаривать. Но у меня никогда не получалось парить над землёй в танце, а когда я пыталась подражать её речи или проговаривать греческие слова, которым она меня научила, то выходило как-то глупо. Так что я вскоре сдалась.
А мёд с пасеки на Итаке – как я его обожала! Мы ели его подолгу, как могли растягивали удовольствие. Вкус этого мёда для меня был вкусом Итаки, тётиного мира, другого мира, куда мне так не терпелось попасть. Как здорово, думала я: мёд – это деньги пчёлке в кошёлку, тётя накопит, купит билет и прилетит к нам.
Почти все сокровища моего детства и сейчас со мной: светящийся глобус, серебристый дельфин и фигурка Одиссея. Они по-прежнему стоят рядышком в моей комнате. Хотя комод уже другой. Другой дом, другая страна, другой континент. Мне порою кажется, что и планета тоже другая.
Я пишу эти строки и смотрю на свои сокровища. Я лежу на кровати. Я всегда так пишу – лёжа на кровати. Мне удобнее, когда я приваливаюсь к подушкам. Лучше получается сосредоточиться, мечтается лучше, вспоминается лучше. А если я устаю – можно сразу спать. Вот и сейчас я уже устала.
Мне хочется рассказать вам про летучую рыбку. Но, наверное, не сейчас. Пока рано об этом. А то получится, что я прежде времени всё выболтала. Поэтому вам придётся подождать.
Письмо от тёти Элли
Я помню, как мама рассказала мне новости. Это было за завтраком, перед школой. Я как раз перешла в среднюю школу, значит, мне было лет двенадцать. Тётя Элли прислала нам письмо. Мама прочитала его вслух. Что было в письме, я даже не помню. Но к концу письма стало понятно, что тётя Элли, как бы ей ни хотелось, больше не сможет гостить у нас. Она стала слишком стара для дальних перелётов с Итаки в Австралию. И к тому же её беспокоит происходящее в мире и ей кажется, что летать куда бы то ни было ей больше не следует. Угроза глобального потепления, чудовищные лесные пожары у нас в Австралии, наводнения и засухи – вот что она видит по телевизору. И поэтому никуда она больше не полетит.
Мама закончила читать. Я чувствовала себя ужасно удручённой – и примерно такой же вид был у сидящего рядом папы. Я всегда как-то забывала, что Элли – это же его тётя. Но тогда я об этом вспомнила. Я понимала, что вот-вот разревусь, и ничего не могла поделать. Мама тоже видела, что я дико расстроена. Она пустилась в объяснения: мол, хорошее рано или поздно кончается и мы должны просто принять, что тётя Элли уже старенькая, и что она права насчёт дальних перелётов и глобального потепления, и что этот момент однажды должен был наступить, ведь из-за возраста путешествия давались ей труднее и труднее.
По мере того как ужасный смысл этих новостей доходил до меня, мне всё отчётливее представлялось, будто кто-то или что-то – судьба, боги – взял ножницы и перерезал ниточки моей жизни, отделив меня от тёти Элли, от Греции, от Итаки, от всех моих историй про Одиссея и Протея. От моего детства.
– А если она с нами поговорит в скайпе? Или в зуме? Она же сможет? – спросила я, заталкивая слёзы поглубже.
Мама с папой переглянулись.
– Вряд ли, Нанди, – ответила мама. – Интернет она не любит, ты сама знаешь. Говорит, после таких разговоров она сильнее по нам скучает. И звонить по телефону она тоже не любительница. Так ведь? Она считает, что это очень дорого. На самом деле нет, но разве ей докажешь? Она и слушать не станет. У неё своё мнение, и точка. Такая уж она.
– А мы? Давайте мы ей позвоним в скайпе? – не сдавалась я. Мама с папой молчали, только переглядывались. – Или давайте сами к ней поедем. Мы же можем!
После долгой паузы мама наконец выдавила:
– Нанди, для нас это неподъёмные деньги. Туда долететь – это целое состояние.
По их лицам я догадывалась: они что-то от меня скрывают. И договариваются между собой, кто расскажет.
Наконец папа решился.
– Понимаешь, какая штука, – неуверенно начал он. – Мы не хотели тебя расстраивать, Нанди… Но на прошлой неделе тётя Элли упала. И очень здорово упала. Сильно ударилась головой, и теперь она плохо видит, так она сказала. Читать ей трудно. У неё голова кружится. Она даже сама позвонила, мы сразу поняли: что-то стряслось. Мы договорились пока тебя не пугать, а сначала разузнать, что там и как. Но ты не волнуйся. Ей уже значительно лучше, голова немного кружится, но она держится молодцом. И зрение возвращается. Она уже сама ходит, немного пошатывается, но в целом вполне ничего. Я ей тогда сказал – мы с мамой вместе ей сказали: «Приезжай сюда и живи у нас». Кроме нас, у неё ведь никакой родни. Так она и слушать не захотела. Говорит: «Итака – мой дом, у меня тут кругом хорошие друзья, я тут всю жизнь прожила, и моё место здесь». К тому же она уже не раз писала в своих открытках и письмах, у неё есть какое-то важное дело. И ради этого дела ей надо быть в Греции.
– Дело? – переспросила я. – Какое ещё дело? Прямо такое уж важное?