Страница 55 из 56
Перед речью директора я забыла, куда положила свой текст. В нём было пять предложений. Я повторяла их утром по дороге, пока Таня застёгивала куртку в прихожей, пока включался компьютер. Теперь не помнила даже первого.
Ирина нашла листок под списком оборудования.
— На. И дыши.
— Я дышу.
— Тогда иногда выдыхай, а то подозрительно.
В зале собирались люди. Я заметила Асю у экрана, Ларису у окна, Павла возле двери. Валентина пока не пришла. Романа тоже не было.
Я проверила время. Он предупреждал, что запись может закончиться позже, придёт к началу свободного просмотра. Всё было ровно так, как мы договорились. Я всё равно искала его между чужими плечами и злилась на себя за то, что моя собственная выставка на несколько секунд стала залом ожидания.
Директор начал говорить. Я выпрямилась, убрала телефон в сумку. Слушала про память района, про людей, которые помогли собрать материалы. Услышав своё имя, не сразу поняла, что пора выходить.
Мне подвинули микрофон. Я взяла его, увидела Асю: она чуть подняла подбородок, показывая, что меня хорошо слышно.
— Когда мы начали собирать эти записи, я думала, что самое трудное — найти хорошие истории, — сказала я.
Дальше в тексте шло про выбор материала, но я уже смотрела на Ларису, которая держала пакет яблок на коленях, и не хотела читать канцелярское предложение.
— Оказалось, ещё труднее вовремя перестать задавать вопросы. Здесь люди говорят так, как им хотелось рассказать. Что-то мы не включили, хотя мне очень нравилось. За то, что мне разрешили оставить остальное, я благодарна каждому.
Я замолчала. В зале никто не торопил. Можно было добавить ещё красивую фразу, но пять предложений давно закончились, а я впервые не стыдилась того, как прозвучала.
— Спасибо. Теперь можно слушать.
Я вернула микрофон. Ася улыбнулась мне из-за экрана, не поднимая камеру. Она сегодня помогала с техникой, а не снимала моё доказательство счастливой жизни.
Когда люди пошли к стендам, я увидела Валентину. Она стояла у входа в тёмно-синем платье и разглядывала зал с видом женщины, которая пришла проверять уборку.
Я показала ей стул у окна. Валентина села, поставила сумку на колени. Через несколько минут к её записи подошли две незнакомые женщины. Надели наушники, послушали, одна засмеялась.
Валентина напряглась. Я стояла рядом и чувствовала, как хочется немедленно пояснить, что смеются в нужном месте. Потом вторая женщина сняла наушники и сказала подруге:
— У моей мамы точно такие сушилки были. Я под ними пряталась, когда за ней в парикмахерскую приходила.
Валентина подняла голову.
— Под какими, круглыми? — спросила она.
Женщина повернулась. Через минуту они уже обсуждали парикмахерскую на углу и мастера, которая стригла всех слишком коротко. Валентина сама встала со стула, подошла к фотографии, ткнула пальцем в край.
Я ушла, пока не заметили, что я улыбаюсь слишком широко.
Роман пришёл на открытие после работы. Без букета: я попросила ничего не приносить, потому что мне предстояло носиться по залу. Он привёл Женю, который сразу обнаружил, что штекер одних наушников вставлен не до конца, и молча поправил разъём.
— Только не переделывайте мне выставку, — предупредила я.
— Уже поздно, — ответил Женя. — Я спас один левый канал.
Роман улыбнулся. Посмотрел на меня в новом платье и ничего не сказал, потому что рядом Ирина звала меня к стойке. Просто коснулся локтя, отпустил, дал уйти.
Виктор Ильич приехал со взрослым сыном. Тем самым мальчиком с фотографии, который когда-то пытался съесть кулак. Теперь он был выше отца и держал в руках его куртку.
— Только не делайте громко, — попросил Виктор Ильич, надевая наушники. — Я свой голос не очень люблю.
— Я тоже, — призналась я.
Он посмотрел на меня с облегчением.
Мы включили запись. Он слушал, чуть наклонив голову. Я отошла, чтобы не стоять над ним. Сын устроился у соседней пары наушников.
В зале кто-то смеялся над рассказом Валентины, кто-то рассматривал старые квитанции за квартиру. Одна девочка никак не могла понять, почему по телефону с диском нельзя выбрать фотографию.
Я смотрела на людей и впервые за несколько дней перестала следить за длительностью дорожек.
Виктор Ильич снял наушники. Подозвал сына и показал ему что-то на стенде, потом обернулся ко мне.
— Вы ничего не пригладили, — сказал он.
Я сначала испугалась.
— Вам не понравилось?
— Понравилось. Я там как дома говорю.
Он пожал мне руку. Ладонь была сухая, жёсткая. Я почувствовала, что сейчас расплачусь прямо у стенда, и только кивнула.
Лидия Павловна пришла ближе к концу. Позвонила заранее, спросила, не поздно ли. Принесла в сумке контейнер с яблочными пирогами — такими, которые можно брать руками, не пачкая пальцы.
Мы давно переписывались отдельно от семейного чата. Пока редко. Она спрашивала про работу, я — про здоровье, обе осторожно обходили те места, где привыкли говорить «мы с Денисом».
— Я на пятнадцать минут, — сказала она. — Хотела увидеть.
Я повела её по залу. Она слушала внимательно, читала даже мелкие подписи. Возле фотографии старой парикмахерской задержалась.
— Здесь мне химическую завивку делали. Ужасную. Денис маленький был, плакал, когда увидел.
Я рассмеялась. Лидия Павловна улыбнулась тоже, потом лицо её стало серьёзным.
— Я тебя не сразу услышала, Оля.
Я посмотрела на неё.
— Мне хотелось, чтобы всё осталось как раньше. Я думала, если вы помиритесь, мне не придётся…
Она поправила ремень сумки.
— В общем, прости.
— Спасибо, что сказали. Я рада, что вы пришли.
Этого мне хватило на сегодня.
Роман подошёл попрощаться с Женей. Увидев Лидию Павловну, поздоровался. Она ответила, затем повернулась к стенду. Я не пыталась продолжить их разговор.
Через несколько минут Ася отвела бабушку к выходу. Роман остался рядом со мной.
— Ты устала? — спросил он.
— Ужасно. И хочу, чтобы никто не уходил.
Он посмотрел на людей у наушников.
— Понимаю.
Я взяла его за руку. В зале, где были мои знакомые, дочь, его товарищ. Мне не нужно было больше фотографировать это движение, чтобы отправить кому-то ещё.
Мы вышли последними вместе с Ириной. Она закрыла дверь и сказала, что завтра напишет мне про следующий проект: пока только идея, без сроков и обещаний. Я попросила написать в понедельник.