Страница 47 из 56
Денис перечислил документы, которые нашёл, спросил, сохранилась ли у меня квитанция за замену окон. Я вспомнила синюю папку, сказала, где лежит. Он переспросил, в каком ящике, хотя знал наш комод лучше любого человека на свете.
— Денис, нижний, под скатертями.
— Я смотрел.
— Значит, переложили. Посмотрю у себя вечером.
— Ты не дома?
Роман стоял в нескольких шагах от меня, изучая афишу детского кукольного спектакля. Я подумала, как глупо сейчас делать вид, что мы с ним случайные прохожие.
— Нет. Я гуляю. Напишу, когда найду.
— С ним?
— До вечера.
Я закончила разговор. Роман повернулся, но по лицу я не могла понять, слышал ли он последний вопрос.
— Прости.
— За что?
— Звонок.
— Ты предупредила.
Он сказал это спокойно. Слишком спокойно, и мне захотелось выяснить, не скрывает ли он раздражение, чтобы ещё час побыть хорошим.
— Тебе правда всё равно?
Роман прищурился от солнца.
— Нет. Мне неприятно слышать его голос. Я узнал, хоть и не собирался слушать. Но у вас квартира, дочь, девятнадцать лет. Было бы странно, если бы вы решали всё через голубей.
— Он спросил, с тобой ли я.
— Я слышал.
— Я не ответила.
— Тоже слышал.
Мы помолчали. У меня начали болеть пальцы: я слишком крепко держала телефон.
— Ты хочешь, чтобы я ответила?
— Я хочу ещё погулять, — сказал Роман. — И не хочу звонить ему твоим голосом. Оля, я уже один раз влез туда, где меня быть не должно.
Я убрала телефон в сумку. Мы прошли мимо афиши, и только через несколько шагов он добавил:
— Но если ты спрашивала, ревную ли, — да. Не особенно красиво.
У меня потеплело лицо.
— Я не собиралась проверять.
— Хорошо. Потому что я собирался сказать, что вообще не ревную. И уже почти поверил.
В этот раз мы засмеялись одновременно.
В сквере свободной оказалась одна скамейка — перед детской площадкой, на которой мальчик настойчиво объяснял отцу, почему песок нельзя пересыпать взрослым совком. Мы сели. Между нами лежала сковорода, и я осторожно подвинула её к Роману, чтобы освободить место.
Он убрал пакет на землю.
Я смотрела на его руки. Мне хотелось взять одну, но после кафе это казалось слишком большим обещанием. Я знала, как он пахнет под дождём, помнила его ладонь у себя на талии, а теперь не решалась коснуться пальцев на деревянной скамейке.
— У тебя зажило, — сказала я, показывая на большой палец.
— Да.
Он протянул руку. Я повернула её, увидела узкую розовую полоску. Погладила рядом, очень легко. Роман перестал двигаться.
— Я тогда хотела принести тебе воды, — сказала я.
— Когда?
— У Лидии Павловны. Ты кашлял.
— Я помню.
— И не принесла. Боялась, что сразу начну тебя спасать перед всеми.
Он посмотрел на наши руки.
— Я сам мог попросить.
— Мог.
Мне стало жаль эту глупую воду, которой не было на столе. Всех нас, сидевших с сухими ртами и следивших, кто первый выдаст себя движением. Я положила ладонь на его пальцы, уже не делая вид, что осматриваю порез.
Роман накрыл её второй рукой.
Мы сидели так несколько минут. Мальчик с совком расплакался, отец сел прямо в песок, и вопрос вдруг решился. Я не смотрела на часы. Роман не предлагал сделать фотографию.
У метро он отпустил мою руку раньше, чем мне захотелось.
— У тебя какой вход?
— Этот.
— Тогда до среды? Если концерт ещё в силе.
Я ещё не купила билеты: хотела дождаться вечера, когда станет ясно, не передумает ли кто-нибудь из нас.
— В силе. Пришлю время.
Он наклонился и поцеловал меня в щёку. Я успела почувствовать дыхание у виска, и всё тело отозвалось с такой готовностью, что стало страшно. Хотелось повернуть лицо, задержать его за воротник. Вместо этого я сказала:
— Сковороду не потеряй.
Роман поднял пакет.
— Теперь особенно жалко будет.
В вагоне я стояла у двери и улыбалась своему отражению, пока не увидела рядом пожилую женщину, тоже улыбающуюся мне. Отвернулась, потом посмотрела снова. Она ничего не спросила.
Вечером приехала Ася. Привезла удлинитель, который я оставила у Тани, и пакет слив. На вопрос, откуда сливы, ответила, что соседка по квартире вернулась от родителей и теперь им нужно срочно накормить всех знакомых.
Мы мыли их над раковиной. Дочь рассказывала про монтаж, я слушала и пыталась не вставлять в каждый поворот истории собственную радостную новость. От этого, наверное, выглядела странно, потому что Ася в конце концов посмотрела на меня поверх сливы.
— Мам, что?
— Ничего.
— Ты уже третий раз вымыла эту.
Я положила фрукт в миску.
— Я сегодня встречалась с Романом.
Ася не спросила, каким. Вытерла руки, присела на край стула.
— И?
— Хорошо было.
Она кивнула. Я начала складывать полотенце, хотя оно было мокрым и складывать его не требовалось.
— Я не прошу тебя радоваться, — сказала я.
— А я ещё ничего не сказала.
— Прости.
Ася покрутила сливовую косточку между пальцами.
— Ты будешь говорить, если он здесь? Когда я собираюсь приехать.
— Да.
— Не потому, что я не войду. Просто хочу знать заранее.
— Буду.
Она посмотрела на коробку у стены.
— А эту разберёшь? У тебя же тарелки там.
Мы вытащили тарелки, нашли мой старый заварник и две Асини школьные тетради, случайно попавшие ко мне при переезде. В одной на задней обложке было написано: «Мама сказала: потом. Потом уже кончилось».
— Это что? — спросила я.
Дочь заглянула через плечо и засмеялась.
— А, спектакль. Я просила в театр, ты всё была занята. Лет в тринадцать, наверное.
Я провела пальцем по детскому почерку.
— Мы сходили?
— Да. Не на тот. На тот билетов уже не было.
— Тебе понравилось?
— Мам, я не помню. Там кто-то в конце упал со стула.
Мы обе засмеялись. Ася забрала тетрадь, полистала, потом отложила в свою сумку. Я не стала спрашивать, была ли хорошей матерью. В тринадцать ей хотелось в театр. Сегодня — чтобы её предупреждали о мужчине в моей квартире. Это я хотя бы могла сделать.
Когда дочь ушла, я нашла квитанцию за окна. Сфотографировала, отправила Денису без пояснений. Роман написал почти одновременно: «Проверил. Сковорода работает. Я пока тоже».
Я ответила: «Хорошо. До среды ничего не измельчай».