Страница 20 из 56
Глава 10. До семи
Дождь начался возле автобусной остановки. Сначала на асфальт упали редкие тяжёлые капли, потом продавцы разом стали натягивать плёнку на ящики, и через минуту нас уже загоняло под навес.
Роман молча протянул дождевик.
— Только не говори, — предупредила я.
— Даже не думал.
— У тебя лицо человека, который очень думал.
Он расправил тонкий пластик, придержал капюшон, пока я продевала руки. Пальцы коснулись моей шеи. Я замерла, глядя на мокрую пуговицу его рубашки.
— Волосы зацепились, — сказал он.
— Да.
Он освободил прядь и отступил.
На обратной дороге автобус был почти пустой. Я держала на коленях мяту, Роман — книгу, которую мы всё-таки успели купить. Дождь стучал по крыше. Я прислонилась к его плечу и перестала искать оправдание этому движению.
Он не обнял меня. Только повернулся чуть удобнее, чтобы я не упиралась щекой в шов.
До отеля оставалось двадцать минут. Мне хотелось, чтобы автобус поехал медленнее.
В номере я сняла промокшие кеды и открыла папку с перепиской. Посмотрела на неё почти с ненавистью. От фотографий экрана не убавилось ни одного слова.
Я знала, что у Романа мог быть заготовлен и дождевик, и рассказ о неудачных пробах. Могла быть рассчитана даже неловкость, с которой он освободил мои волосы.
Но утро на рынке выбрала я. Автобус выбрала я. Книгу — тоже. Мне было с ним хорошо в промежутках, которые никто не мог расписать заранее.
Я набрала Тане: «Я не хочу уезжать».
Она ответила: «Тогда хотя бы скажи ему, что знаешь».
Я положила телефон и пошла сушить кеды феном, который упаковал Денис.
Через десять минут позвонил Роман. Я не ответила: фен ревел. Он прислал голосовое.
«Я хотел договорить про пробы. В кафе не смог. Месяц назад я стоял в коридоре вместе с ребятами, которые годятся мне… Ну, не в сыновья, конечно, но разница уже заметная. Один спросил, я ли озвучивал страховку. Обрадовался, представляешь? Узнал. А я соврал, что нет. Мне стыдно стало перед двадцатилетним парнем за работу, которой я оплачиваю квартиру. Потом ехал домой и слушал свою рекламу по радио. Такая вот творческая биография. Не отвечай, что всё ещё будет. Просто хотел, чтобы ты знала, почему я сегодня так долго говорил про студию».
Я села на пол возле розетки. Фен продолжал дуть мне в голень, пока я не выключила его.
В этом сообщении он ни разу не пытался понравиться. По крайней мере, я не слышала, как это можно было сделать.
Я ответила голосом:
«Я бы обрадовалась, если бы меня узнали по работе. Даже по ризалиту. Но я понимаю, почему ты соврал. Я иногда не говорю знакомым, сколько получаю за тексты. Не потому, что мало. Потому что меньше, чем они думают».
Потом написала: «Ужин?»
Роман ответил, что придёт к семи. До семи оставалось почти два часа. Я успела высушить один кед, переделать расчёт для музея и трижды проверить, нет ли на полу вещей, которые нельзя показывать мужчине. Потом посмотрела на комнату: чужое покрывало, чашка, зарядка, мята в пакете. Показывать было почти нечего.
На телефоне появилось сообщение от Ларисы. Она сфотографировала ту самую крышу с кастрюлей и прислала без подписи. Следом написала: «С Лёшей поговорили. Эту пока не надо. Приедете ещё, другие покажу».
Я ответила, что с удовольствием приеду после отпуска. Попросила не фотографировать весь альбом: лучше сначала обсудить с кураторкой. Лариса прислала улыбающееся лицо, потом позвонила, потому что ей надоело попадать по буквам.
— Он не против музея, — сказала она вместо приветствия. — Он против, чтобы я всё подряд рассказывала. Думает, никто не должен знать, что мы дурили.
— Я понимаю.
— Не понимаете. Вы молодая ещё.
Мне стало смешно. Я сидела на полу с феном и вдруг снова оказалась молодой для кого-то, кому ничего не было нужно от моего согласия.
— Мне сорок один.
— Ну вот. Я в сорок один думала, что самое страшное уже случилось. Потом оказалось, самое смешное тоже ещё впереди.
Лариса не стала пояснять. Спросила, понравилось ли мне в посёлке, узнала про закрытый книжный и сказала, что его хозяин вечно так, зато читает всё, что продаёт. Потом вспомнила Романа.
— А ваш шкафный помощник с вами?
— Сейчас нет.
— Передайте ему: дверцу муж прикрутил. Сказал, всё равно бы сделал. Главное, посторонний мужчина должен сначала почти погибнуть.
Я засмеялась. После разговора записала её номер в рабочий список, отдельно от телефона Романа. Мне нравилось, что эта поездка оставила в моей жизни что-то, не зависящее от того, чем закончится сегодняшний вечер.
В половине шестого позвонила Ася. На видео у неё за спиной висела простыня, превращённая в экран. Дочь спросила, не занята ли я, и я сразу сказала, что свободна, хотя на кровати лежали две рубашки на выбор.
— Папа перевёл деньги за деталь, — сообщила она. — Я сказала спасибо.
— Хорошо.
— Просто чтобы ты знала.
Я села на край кровати.
— Ась, ты не должна отчитываться мне про каждый разговор с ним.
Она посмотрела в сторону. За кадром кто-то спрашивал, куда делся переходник. Дочь махнула рукой, не отрывая взгляда от экрана.
— Он спрашивал, как ты.
— Можешь сказать, чтобы спрашивал у меня.
— Я так и сказала. Он обиделся.
Мне захотелось спросить, что именно он ответил, но тогда я сама сделала бы из дочери переносчика чужих слов.
— Ты приехать когда собираешься? — спросила Ася.
Я назвала четверг. Слово прозвучало уверенно, хотя ещё вчера я смотрела ближайший автобус до города.
— У нас в среду показ. Если вдруг раньше… Я не прошу специально. Просто можно прийти.
— Пришли время.
Она прислала афишу, сделанную, кажется, за десять минут до звонка. Имя дочери стояло внизу мелко, рядом с монтажом. Я увеличила картинку и почувствовала знакомую гордость — без отношения к тому, кто из нас с Денисом оказался прав.
— Я постараюсь, — сказала я.
— Если не получится, потом покажу.
Мы поговорили про её фильм. Я спросила, решилась ли девушка у двери позвонить. Ася сказала, что они вообще убрали этот кадр: он красиво выглядел, но ничего не менял. Я представила, как дочь выбрасывает то, над чем сидела всю воскресную ночь, и подумала, что у неё больше храбрости, чем мне иногда кажется.