Страница 97 из 126
Его губы вернулись к её губам, но теперь в поцелуе не было жадности. Была нежность. Он целовал её медленно, будто запоминал каждый изгиб, каждый вдох, каждый удар её сердца, которое она чувствовала теперь не в груди, а где-то повсюду: в кончиках пальцев, в губах, в коленях, в том месте, где его ладонь лежала на её щеке, и от этого прикосновения хотелось плакать и смеяться одновременно.
«Я люблю его»
Линна распахнула глаза и увидела его лицо совсем близко, так близко, что могла рассмотреть каждую ресницу, радужку его красивых сапфировых глаз.
Его большой палец скользнул по её скуле, и от этого лёгкого, почти невесомого прикосновения у Линны защипало в глазах.
— Не плачь, — тихо прошептал он, и в этом шёпоте было столько боли, что она едва не сломалась.
— Я не плачу, — соврала она, и слеза скатилась по щеке прямо на его ладонь.
Он посмотрел на эту слезу, и в его глазах что-то дрогнуло. А потом он наклонился и поцеловал её так, будто это был последний поцелуй в его жизни. Так, будто за ним не будет ничего, кроме пустоты и звёзд, к которым он однажды вернётся. И от этого поцелуя Линна поняла всё, что он никогда не скажет: что он тоже любит её, что он не хочет уходить, что каждый день, каждый час, каждое мгновение рядом с ней было для него и раем, и пыткой.
И тогда поцелуй стал снова жадным, и его руки снова стали крепкими, и она снова растворилась в нём, и он в ней, и казалось, что весь мир сузился до этой ниши в лабиринте, до этих лиан с белыми цветами, до запаха земли и травы, до их дыхания, которое слилось в одно.
Его лоб прижался к её лбу, и они стояли так, дыша друг другом, и тишина парка была не тишиной, а музыкой, которую мог слышать только тот, кто стоял на краю чего-то огромного и необратимого.
— Я не могу, — прошептал он.
Эти три слова были произнесены не голосом, а чем-то более глубоким, чем голос. Не разумом, а волей. Воля, которая была сильнее желания, сильнее голода, сильнее этого поцелуя.
Он отстранился. Не резко, а медленно, будто каждое мгновение, на которое его губы отдалялись от её губ, стоило ему части жизни. Его руки первыми разжались на её талии, и она почувствовала холод там, где только что был жар. Потом его пальцы скользнули с её лица, и это было больнее, чем если бы он ударил.
Линна стояла перед ним, прижавшись спиной к кустам, с губами, которые горели от его поцелуев, с сердцем, которое билось так, будто хотело вырваться из груди и догнать его, и она смотрела на него, а он смотрел на неё, и между ними снова была пропасть, но теперь на дне этой пропасти горел огонь, и он освещал всё: и правду, и боль, и ту тонкую, дрожащую нить, которая всё ещё связывала их, хотя он только что попытался её оборвать.
— Почему? — прошептала она, и в этом «почему» не было ни злости, ни упрёка. Только боль. Чистая, прозрачная, без примеси.
— Потому что, если я не остановлюсь сейчас, я не остановлюсь никогда, — его голос был хриплым, надломленным, будто он только что прошёл через битву, в которой не было победителей. — Я не трону тебя, — тихо произнёс он, и голос его звучал твёрдо, но в нём слышалась такая боль, будто эти слова он выталкивал из самого сердца. — Ты чиста и невинна. Я не стану поддаваться порыву страсти ради одного этого желания. Я не хочу, чтобы ты однажды проснулась и поняла, что потеряла себя из-за меня.
Линна покачала головой, будто не хотела слышать этих слов, будто если она не будет их слушать, они перестанут быть правдой.
— Но я не потеряю себя! Я найду себя рядом с тобой!
— Линна ты так молода, так неопытна… Я не хочу делать тебя несчастной.
— Возьми меня с собой. Я хочу увидеть звёзды, космос, хочу с тобой летать. Я готова всё бросить и полететь с тобой. А ты не готов даже… дать мне шанс быть рядом, — голос Линны дрожал, но в нём уже не было мольбы, только упрямая, обжигающая решимость, которая рождается там, где кончается терпение. — Я не прошу тебя выбирать между долгом и мной. Я прошу просто… не отталкивать меня так, будто я лишняя тяжесть на твоих плечах.
Алор хотел что-то сказать, но слова застряли в горле, тяжёлые и горькие, как пепел. Он смотрел на неё и видел, как в её глазах рушится целый мир — мир, в котором она верила, что достаточно просто быть нужной, чтобы её выбрали.
— Линна…
— Нет, дай мне сказать! — взмахнула она рукой, и слёзы лились по её щекам, но голос был твёрдым, звенящим, будто она сама себя держала на этом голосе, не давая упасть. — Я знаю, что ты боишься. Ты боишься, что если позволишь себе быть со мной, то потеряешь контроль, потеряешь себя, потеряешь путь домой. Но ты не думал о том, что, может быть, я и есть твой дом? Не стены, не корабль, не звёзды, к которым ты так стремишься… а я. Здесь. Сейчас. Рядом. Разве этого мало?
Алор сжал кулаки, и костяшки побелели. Ему хотелось шагнуть к ней, прижать к себе, спрятать её слёзы в своём плече, сказать: «Да, ты мой дом, ты всё», — и забыть про всё остальное. Но он знал: если он сейчас сделает этот шаг, он уже не сможет остановиться. И тогда рухнет не только его мир.
— Я не боюсьсебя потерять, — тихо, почти шёпотом, произнёс он, и каждое слово давалось ему с трудом, будто он выковывал их из чего-то раскалённого и острого. — Я уже потерял. Потерял ту часть себя, которая могла бы спокойно уйти, не оглядываясь.
Он сделал паузу, собираясь с силами, чтобы договорить то, что разрывало его изнутри.
— Твой долг, Линна, быть здесь, с твоим народом, в твоём королевстве, со своим отцом. Ты — единственная у него дочь и наследница. Что станет с ним, если ты уйдёшь? Что станет с королевством, если его сердце улетит вслед за звёздами? Они не поймут. Они не простят. Они скажут, что ты предала их ради чего-то, что им не дано увидеть.
Линна закусила губу, пытаясь удержать новый поток слёз, но они всё равно катились, и она не вытирала их, будто хотела, чтобы он видел, как ей больно.
— А кто я? — продолжил Алор, и в его голосе прозвучала такая горькая ирония, что Линна невольно вздрогнула. — Я даже не рихтэн. У меня нет ни титула, ни рода, ни герба в этом мире. Здесь у меня нет прошлого, которое я могу открыть этому миру, не вызвав страха. Да, у меня есть сила… но этого мало, чтобы стать тем, кто достоин стоять рядом с принцессой. Примет ли меня твой отец? Примет ли меня твой народ?
Он посмотрел ей прямо в глаза, и в этом взгляде не было ни высокомерия, ни самобичевания, только голая, неприкрытая правда.