Любовь, космос и цена свободы

Глава 31

Линна выбежала на веранду, и тёплый ночной воздух ударил ей в лицо, как пощёчина — не грубая, а отрезвляющая. Но опьянение было не от вина, а от того тихого стона, который она вырвала у него в зале, и теперь этот звук пульсировал в ней, как второе сердце.

Парк был залит мягким светом: разноцветные фонарики, развешанные между деревьями, превращали аллеи в сказочный коридор, где каждый поворот сулил что-то новое. Жёлтые, розовые, голубые огоньки дрожали среди листвы, и в их мерцании кусты живой изгороди казались не стенами, а занавесами, за которыми прятался другой мир — тихий, тёмный, принадлежащий только им двоим.

Линна подхватила подол платья и устремилась вглубь лабиринта, петляя между стрижеными стенами, мимо каменных скамей, мимо фонтанов, чья вода тихо журчала в темноте, будто тоже хранила чью-то тайну. Она бежала не от него — она бежала к нему, к тому месту, где они наконец останутся одни, где не будет ни Фэрриса с его кружевами, ни придворных с их шёпотом, ни долга, который стоял между ними, как стена.

Алор не отставал. Его шаги звучали за ней ровно, не ускоряясь и не замедляясь, будто он шёл по знакомой тропе, будто знал, куда она ведёт, и просто позволял ей думать, что это она выбирает направление. Но в том, как он двигался, в той тихой, почти хищной неотвратимости, с которой он следовал за ней по пятам, было что-то от охотника, который не торопится, потому что знает: добыча никуда не денется. И от этого знания у Линны по спине бежала горячая волна, и ноги несли её быстрее, и дыхание сбивалось, и сердце колотилось уже не от бега, а от предвкушения.

Она свернула за очередной поворот, и кусты сомкнулись вокруг неё, как зелёный шатёр: густые ветви, оплетённые лианами с мелкими белыми цветами, образовали нишу, скрытую от посторонних глаз. Линна остановилась, прижавшись спиной к прохладным листьям, и затаила дыхание.

Шаги. Ровные, тяжёлые, близкие.

Алор возник из полумрака так бесшумно, что она не успела бы отступить, даже если бы хотела. Он остановился в двух шагах, и в его глазах, тёмных от теней и от чего-то большего, горел огонь, который она разожгла в зале своими руками, своими прикосновениями, своей дерзостью. Он смотрел на неё, и в этом взгляде был не вопрос, а ответ, тот, который он так долго прятал за словами о долге и обязанности.

Линна схватила его за руку, утянула вглубь зелёной ниши и, встав на цыпочки, обвив его шею руками, впилась в его губы.

Первое прикосновение было жадным, неукротимым, будто она умирала от жажды и наконец нашла источник. Её губы распахнулись навстречу его губам, и она почувствовала, как он на мгновение застыл — всё его тело окаменело, будто каждый мускул разом превратился в сталь. Это была та секунда, когда он мог отстраниться, мог сказать «нет», мог вспомнить о долге, о корабле, о чёрной дыре, о мире, который ждал его за звёздами.

Но он не отстранился.

Его руки поднялись и легли на её талию — сначала легко, будто он боялся, что она рассыплется, как песчанный замок. А потом крепче. Гораздо крепче. Его пальцы впились в тонкую ткань платья, и Линна ощутила это давление всем телом, и от него у неё перехватило дыхание, а внутри что-то оборвалось, как натянутая струна.

Он ответил на поцелуй.

Не сразу, не плавно, а с тем глухим, низким звуком, который вырвался из его груди, — не стон, нет, скорее рык, подавленный, сжатый, вырвавшийся против его воли, как пламя сквозь трещины в камне. Его губы раскрылись, и его рот накрыл её рот с такой жадностью, что Линна на мгновение показалось, будто земля уходит из-под ног. Она вцепилась в его плечи, чтобы не упасть, и почувствовала, как его руки скользнули ниже, на бёдра, и притянули её к нему — тесно, без зазора, без воздуха, без расстояния. Его хвост оплёл её талию, прижимая её ещё крепче.

— Линна… — её имя слетело с его губ не как слово, а как вздох, как молитва, которую он повторял в темноте бессчётное количество раз и теперь наконец произнёс вслух. Она почувствовала его голос губами, потому что его рот всё ещё был на её губах, и от этого вибрация прошла по всему телу, как молнии.

Она ответила, не словами — она не могла говорить, потому что его поцелуй забирал у неё всё: дыхание, мысли, способность стоять. Её пальцы зарылись в его волосы, скользнули по затылку, и она потянула, и он наклонился к ней ещё ниже, и его губы стали жаднее, требовательнее, будто он искал в ней что-то, что мог найти только так.

Тихий стон сорвался с её губ — тонкий, дрожащий, и он поглотил его, не дал ему исчезнуть в темноте сада. Его язык коснулся её, и Линна задохнулась, и в этом вдохе было всё: вино, клубника, ночь и его запах, от которого кружилась голова сильнее, чем от любого напитка.

Он завёлся. Это было видно, это было ощутимо: его тело, секунду назад напряжённое, как пружина, начало двигаться — не суетливо, не торопливо, а с той медленной, тяжёлой неотвратимостью, от которой у Линны подкашивались колени. Его руки поднимались по её спине, и там, где они касались, ткань платья казалась не преградой, а дразнящей завесой, за которой горела кожа. Он гладил её по спине, по лопаткам, по шее, и каждое прикосновение было то крепче, то легче, будто он учился заново прикасаться к чему-то хрупкому и бесценному.

Линна таяла. Она чувствовала это физически: её тело становилось мягче, податливее, будто воск, поднесённый к огню. Его губы скользнули с её рта на щёку, на подбородок, на шею, и там, где они касались, кожа горела, будто он оставлял на ней невидимые следы, которые не смоет ни вода, ни время. Она запрокинула голову, подставляя ему горло, и тихий, почти беззвучный стон снова сорвался с её губ, и от этого звука его руки сжались на её талии так, что она почувствовала каждый палец.

— Ты… — прошептал он в её шею, и его дыхание было горячим, обжигающим, и от него по её коже бежали мурашки. — Ты не понимаешь, что делаешь.

— Понимаю, — прошептала она, и её голос был хриплым, дрожащим, но твёрдым. — Я целую тебя. Это единственное, что я понимаю сейчас и чего так долго хотела.

Он поднял голову и посмотрел на неё. В этом взгляде не было ни холода, ни маски, ни долгой тени долга. Был голод. Была нежность. Была боль. И было что-то ещё, что-то такое огромное, что не помещалось в слова, и поэтому он не говорил, а целовал снова, но на этот раз по-другому.