Страница 63 из 126
Линна побледнела, и лицо её стало почти прозрачным, будто вся кровь отхлынула от щёк. Она вздрогнула, словно от невидимого удара, и в этом движении было всё: и страх перед тем, как легко её судьба превращается в разменную монету в большой игре, и горькое понимание, что сейчас её жизнь зависит не от её воли, а от слов, которые прозвучат в этом зале.
— Ты забываешь одну вещь, вождь, — произнёс Алор, и в зале будто стало тише, даже тени, казалось, притихли, чтобы не пропустить эти слова. — Я дал клятву защищать её. И пока я жив, ни один приказ, ни одна война, ни одна древняя легенда не заставит меня отступить. Если ты думаешь, что сможешь использовать её как пешку, ты не знаешь, на что способен тот, кому нечего терять.
В его словах не было угрозы, только голая, неприкрытая правда, тяжёлая и неотвратимая, как падающая звезда. И в этот миг даже вождь будто замер, оценивая не силу мышц, а силу духа, которая стояла перед ним, прямая и неукротимая, словно клинок, закалённый в буре.
— Да, король Велдор Третий пойдёт с войском к Морнтару. А когда поймёт, что не он её похитил, все дороги приведут к вам, — спокойно ответил Алор оглядывая крылатый народ в зале, и в этой невозмутимости была не холодность, а сталь клинка, который уже занесён, но ещё не опустился. — Хотите, опишу, что будет дальше?
Он не стал ждать ни кивка, ни разрешения, а просто шагнул чуть вперёд, будто раздвигая невидимые границы, и голос его зазвучал ровно, отчётливо, как удары молота по наковальне:
— Морнтар, едва услышав, что принцесса похищена, сразу поймёт: тут замешаны рихтэны. Ведь меня все считают одним из вас. Для него принцесса лишь средство достижения заполучить Пятое королевство. И смекнув, что оно осталось без Линны и без полукровки, то со сломленным королём будет легко расправиться. Он возьмёт королевство не задумываясь, а уже потом, когда пыль уляжется, начнёт гадать, что же он натворил.
Алор сделал короткую паузу, и в этом молчании чувствовалась тяжесть грядущих событий.
— Он решит, что принцесса и я заключили союз, чтобы мстить ему. А Морнтар — превосходный и безжалостный полководец. Вы это знаете не хуже меня. И вот тогда он начнёт действовать по-настоящему. Он пойдёт на ваши земли с тысячной ордой, а перед этим заключит договора и заручится поддержкой других королевств. Одно дело, когда все тринадцать королевств грызутся между собой, как голодные волки в тесной клетке. Но вы станете той силой, которая заставит их объединиться.
Он обвёл взглядом зал не с вызовом, а с горькой ясностью того, кто видит будущее, как открытую карту.
— Терранцев пугает всё, что им неизвестно. А о вас они почти ничего не знают. Только страх. В их летописях вы — серые невысокие существа с хвостами. Ни слова о крыльях. Ни слова о вашей силе. Вами пугают детей. О вас слагают мрачные легенды и сказки. И поверьте, Морнтар сделает всё возможное, чтобы эти легенды стали правдой в глазах народа. Он будет раздувать страх, превращать вас в чудовищ, потому что страх объединяет лучше, чем клятвы и союзы.
Слова ударили по залу, как раскат грома. Рихтэны зарычали, и шум их голосов поднялся, как буря, ломающая деревья: кто-то выкрикивал проклятия, кто-то требовал немедленного решения, кто-то в ярости бил кулаком по собственному крылу. Зал наполнился гулом, рычанием, тяжёлым дыханием, будто сама пещера ожила и теперь ревела от гнева и тревоги.
Но вождь резко поднял руку и зал мгновенно стих. Не от страха, а от уважения к той силе, которая могла одним жестом усмирить бурю. Тишина обрушилась так же внезапно, как и поднялся гам, и теперь она была ещё тяжелее, потому что в ней слышался отзвук только что сказанных слов — горьких, беспощадных, но слишком похожих на правду.
Вождь медленно перевёл взгляд с Алора на своих воинов, потом обратно, и в его глазах читалась не ярость, а холодная, горькая ясность того, кому показали зеркало — и он увидел в нём не врага, а грядущую катастрофу.
— Ты говоришь так, будто уже видишь эту войну, — пророкотал он. — Откуда такая уверенность?
— Потому что я достаточно наслышан о Морнтаре, — спокойно ответил Алор. — И потому, что я знаю, как империи рушатся не от силы врага, а от страха. Вы для них — неизвестность. А неизвестность они предпочитают уничтожать.
— Мы не хотим воевать с терранцами, — пророкотал вождь, и в его голосе слышалась не слабость, а тяжесть веков, придавивших народ к этим скалам. — Хотя наш один воин стоит их десяти.
— Тогда что вы хотите? — спросил Алор. Его голос звучал ровно, без вызова, но в нём чувствовалась сталь.
— Чтобы всё оставалось как раньше, — вождь опустил тяжёлые веки, словно пытаясь спрятаться от собственных слов. — Чтобы тени оставались тенями. Чтобы нас не замечали. Чтобы мир продолжал считать нас легендой, страшной сказкой, которой пугают детей.
— Тогда зачем открылись нам? — Алор чуть наклонил голову, и этот простой жест вдруг стал острее любого клинка. — Зачем позволили увидеть себя, если так дорожите своей невидимостью?
Вождь не громко зарычал, но так, что даже камни, казалось, вздрогнули. Он метнул яростный взгляд на четвёрку воинов, к которым присоеденился пятый с длинными золотистыми волосами, и в этом взгляде было всё: и гнев, и горькое признание того, что судьба вырвала у него контроль. Алор понял: эти пятеро действовали вопреки приказу и теперь вождю предстояло расхлёбывать последствия их дерзости и делать это так, чтобы не уронить авторитет перед своим народом.
— Отец, мы могли бы… — тихо сказал черноволосый воин, стоявший по правую руку от вождя. В его голосе звучало не неповиновение, а искреннее желание изменить судьбу своего народа. — Объявить о себе.
— Молчи! — зарычал вождь, обводя взглядом молодых самцов, и в этом рыке слышалась не только власть, но и боль — боль того, кто слишком хорошо знает цену каждому решению.
— Но благодаря этому аэлорцу слава о нас гремит не как о чудовищах, — упорно продолжил парень, не опуская взгляда. — Это шанс, отец.
Вождь зарычал, и зал мгновенно затих, будто даже тени испугались этого звука.
Алор переглянулся с этим парнем и, кажется, понял, в чём тут проблема. Раскол между молодыми самцами и старыми правилами старейшин. Ему ли не знать, каково это — нарушать традиции? В его взгляде мелькнуло едва заметное, почти неуловимое понимание: перед ним стоял тот, кто готов был рискнуть всем ради будущего своего народа.