Страница 5 из 126
Иногда Алор мерил шагами камеру, словно загнанный в ловушку лев, не в силах укротить кипевшую внутри ярость. Когда к решётке стягивались любопытные, чтобы поглазеть на диковинного пленника, он скалил клыки и рычал — низко, угрожающе, так, что у зевак холодела кровь. Те в ужасе разбегались, а Алор едва заметно усмехался: пусть это была жалкая, мимолётная победа, но она возвращала ему хоть крупицу утраченного контроля, напоминала, что он ещё не сломлен.
Но хуже любой цепи, хуже самой грубой жестокости было это бесконечное, изматывающее ожидание. Сырые стены, тяжёлый запах прелой соломы, монотонный шёпот капель, падающих где-то в темноте, — всё это медленно, капля за каплей, подтачивало волю. Время растягивалось в тягучую, липкую бесконечность, и порой Алору казалось, что он уже не помнит, каково это — чувствовать ветер на коже или видеть небо, не перечёркнутое прутьями решётки.
Он лёг на жёсткий соломенный тюфяк и прикрыл глаза согнутым локтем, будто так можно было отгородиться от этого места, стереть его из реальности. В темноте под веками вспыхивали обрывки воспоминаний: смех малышей, тянущих ручки к его хвосту; вечерние посиделки у костра; тренировки со Скорпионом, где каждое движение доводилось до совершенства. Эти образы он цеплял, как спасательный трос, чтобы не утонуть в серой пустоте темницы.
И тут резкий, скрежещущий звук открывающейся двери заставил его рывком сесть, мгновенно стряхнув напускное безразличие. Мышцы напряглись, зрачки сузились, а клыки снова невольно обнажились, инстинкт требовал быть готовым ко всему.
Алор наблюдал, как стражники, ругаясь вполголоса, волокли в соседнюю камеру морщинистого старика. Тот пропах потом и травами, а его безумный гогот и гротескные гримасы казались нарочитыми, будто он специально выставлял напоказ своё безумие, чтобы все вокруг решили: перед ними просто сумасшедший, не стоящий ни внимания, ни страха. Казалось, он и сам старательно играл эту роль, пряча за клоунской маской что-то большее, что-то, что не хотел показывать никому.
Старика швырнули внутрь, захлопнули дверь, и на несколько мгновений воцарилась тишина — тяжёлая, густая, словно сама тюрьма затаила дыхание.
Алор бесшумно, по-кошачьи мягко приблизился к решётке и присел на корточки. Его сапфировые глаза пристально вглядывались в соседнюю камеру, пытаясь сквозь полумрак разглядеть хоть какую-то зацепку, хоть тень, хоть движение, хоть намёк на то, что старик не просто безумец, а источник сведений.
— Рихтэн… — вдруг ткнул в него пальцем старик, прижавшись лицом к прутьям.
Алор тут же поднялся, и старик испуганно отшатнулся, будто сам испугался собственной смелости. Но уже через секунду снова подался вперёд: его тянуло к чужой тайне, к чему-то новому, что могло разбавить однообразие тюремных дней.
— А ты кто такой? — голос Алора прозвучал хрипло: он уже несколько дней ни с кем не разговаривал, и слова царапали горло, словно осколки стекла.
Старик хихикнул, почесал седую бороду, потом наклонился к решётке так близко, что Алор уловил запах прогорклого масла и травяного отвара, будто старик годами не мылся, зато щедро натирал кожу настоями.
— Я? Да я тут вроде как старожил, — проворчал он, подмигнув одним глазом, а второй будто застыл в вечном прищуре. — Зовут меня Борх. Борх из Кам-Тара. Тут меня все знают: кто ругается, кто смеётся, а кто и корку хлеба кинет.
Он снова хихикнул, но тут же посерьёзнел, покосившись на дверь, словно ждал, что оттуда вот-вот ворвутся стражники с дубинками.
— А ты… ты не чистый рихтэн, — протянул Борх, разглядывая Алора так, будто пытался прочесть историю его жизни по цвету волос и изгибу хвоста. — В тебе чужое течёт. Глаза у тебя не наши, и хвост… Но раз король велел держать, значит, ты ему очень нужен.
Алор насторожился. В голове тут же мелькнула мысль: старика могли подсадить к нему не случайно — либо чтобы выведать хоть крупицу сведений, либо чтобы сбить с толку болтовнёй.
— Где я нахожусь? — спросил он, решив пока не отвечать на вопросы старика. Сперва нужно было понять, где он, кто такие эти рихтэны, а уже потом решать, что можно доверить Борху из Кам-Тара.
Старик цепко взглянул на Алора, и в этом взгляде на миг проступило что-то совсем не безумное, а острое, расчётливое, словно он мгновенно прикинул, сколько пользы можно извлечь из этого разговора.
— Ох, не похож ты на рихтэнов, да и на наше племя тоже, — покачал головой Борх. — Видать, согрешила наша баба с дикими…
— Не могу ничего тебе на это ответить, — глухо произнёс Алор. — Не помню ничего. Помню только, как тонул… боль в голове от удара, а потом — тьма. Но имя своё помню. Меня зовут Алор.
— Бедняга, памяти лишился, — вздохнул старик, и в его голосе не было насмешки, только усталое сочувствие того, кто сам столько раз терял и находил смысл в мелочах. — Непросто тебе у нас будет, ох непросто… Не любят терранцы рихтэнов, за животных вас считают. Но наш король тебя не продал в цирк, не убил, не позволил избивать и пытать. Судя по тебе, ты из рихтэновской касты воинов. Наверное, очень умелый и сильный. Такие королю нужны. Или для чего-то другого.
Алор промолчал. Слова казались лишними, когда за каждым звуком могла прятаться ловушка.
— Расскажи про это место, — настойчиво попросил он. — Я в долгу не останусь. Если буду пригоден королю, то про тебя не забуду.
Борх потёр бороду, будто собирался с мыслями, а потом понизил голос до шёпота:
— А что узнать-то хочешь?
— Про этот мир, про это место.
— Ты случаем не шпион рихтэнов? — прищурился старик подозрительно.
— А вы с ними воюете?
— Да вроде нет, — потёр он макушку. — Мы о них вообще ничего не знаем.
— И я тоже, — Алор цепко следил за стариком. — Я не знаю, кто такие рихтэны, и никогда их не видел.
Старик помялся, снова покосился на дверь и опять прилип к решётке так, что его нос почти коснулся прутьев.
— Ладно, слушай. Но ты слово дал, что за меня словечко замолвишь, конечно, если жив останешься. Это клетка для тех, кого нельзя показывать народу, но и убивать нельзя. Тут держат редких, странных, опасных. Тех, кто может что-то значить.
— Значит, я «редкий», — процедил Алор, и в груди снова шевельнулась холодная ярость.
— Ага, — кивнул Борх. — И не просто редкий.
Алор прищурился.
— Ты говоришь так, будто знаешь больше, чем положено простому узнику.