Страница 28 из 126
— Ты играешь с огнём, рихтэн, — прошептала она едва слышно, и в её голосе теперь звучала не обида, а предвкушение маленькой, но очень справедливой мести. — И однажды кто-нибудь решит, что ты слишком опасен, чтобы просто рассказывать красивые истории. А я буду стоять рядом и мило улыбаться.
И, не дожидаясь ответа, вышла, оставив за спиной пустой зал, разбросанные письма и странное, почти весёлое чувство, будто впереди её ждёт не просто расплата, а настоящее приключение.
А в темнице Алор опустился на скамью и прислонился к холодной стене, закрыв глаза. Но покоя не было. В голове снова и снова прокручивались слова принцессы — её насмешки, её капризное фырканье, её издевательский вопрос про хвост. И от каждого воспоминания внутри поднималась волна глухой, тяжёлой ярости. Он сжал кулаки так, что костяшки побелели, а хвост, до этого плотно прижатый к ноге, вдруг дёрнулся, будто сам хотел дотянуться до той, что так легко превратила его достоинство в повод для шутки.
В какой-то момент Алору показалось, что он действительно мог бы свернуть ей шею этим самым хвостом — не всерьёз, не до смерти, а просто чтобы она хоть на секунду перестала смотреть на него как на забавную диковинку. Чтобы поняла, что перед ней не игрушка, не «стратегический ресурс», не повод для придворных острот, а живой, гордый аэлорец, у которого есть честь и право на уважение.
Алор сжал челюсти, скинул майку и медленно, осознанно расслабил плечи начав выполнять привычные упражнения, те самые, что помогали ему сохранять ясность ума и держать тело в готовности.
Он опустился на холодный пол, принял упор на кулаки и замер на миг, прислушиваясь к тому, как напрягаются мышцы, как по плечам и груди прокатывается первая волна усилия. Потом начал отжиматься — чётко, размеренно, будто каждое движение было частью какого-то древнего ритуала, который возвращает ему силу и ясность. Костяшки упирались в жёсткий камень, и от этого ощущения реальность становилась острее: холод, тяжесть цепей где-то на краю сознания, запах сырости, въевшийся в стены. Но именно эта жёсткость помогала держать голову ясной. Вниз — на вдохе, медленно, до самого предела, пока грудь почти не касалась пола. Вверх — на выдохе, выталкивая себя силой, будто разрывая невидимые путы.
И с каждым повторением в голове всплывало лицо Линны.
«Спотыкается о собственный хвост…» — эта насмешка снова звенела где-то внутри, и Алор отталкивался от пола чуть резче, будто хотел вытолкнуть из себя эту обиду вместе с воздухом. Вверх. Вниз. Вверх. Каждое движение становилось ответом: «Я не спотыкаюсь. Я держу равновесие лучше, чем любой из вас».
«Зверь… Цирк…» — ещё одна колкость, и он стискивал зубы, чувствуя, как под кожей гуляет напряжение, как мышцы наливаются силой. И в этой злости было что-то правильное: она не разъедала, а собирала его в единое целое, делала крепче.
На очередном подъёме он на секунду задержался в верхней точке, удерживая тело на вытянутых руках, и перед глазами снова встала Линна: сливовые глаза, насмешливо приподнятая бровь, упрямый изгиб губ. «Упрямая, — пронеслось у него в голове. — Вздорная. И почему-то оттого настоящая».
Он опустился ниже, почти до пола, и на миг позволил себе эту мысль: если бы не её язык, острый, как лезвие, он бы назвал её красивой. По настоящему прекрасной, той красотой, которая не просто радует взгляд, а цепляет, врезается в память, не даёт забыть.
Но характер… О, её характер был как острый клинок — блестящий, изящный, но смертельно опасный для того, кто попытается схватить его голыми руками.
Но тут же одёрнул себя и снова рванул вверх, будто хотел сбросить с себя это странное, неуместное восхищение. «Не смотри на красоту, — шептал он себе с каждым движением. — Красота не сорвёт кандалы. Не проведёт мимо стражи. Не поднимет корабль в небо».
Вниз. Вверх. Вниз. Ритм становился всё ровнее, дыхание — глубже, а мысли — чётче. И с каждым циклом злость на Линну, на короля, на весь этот позолоченный мир, где его мерили чужими мерками, не растворялась, а переплавлялась во что-то более твёрдое: в холодную, спокойную решимость.
«Я улечу, — думал он, выжимая из себя последнее усилие. — Любой ценой. Хоть по камням, хоть по теням, хоть сквозь любую стражу».
Хвост, обычно плотно прижатый к ноге, сейчас слегка подрагивал в такт движениям не от волнения, а как продолжение этого ритма, как ещё одна точка опоры, которой никто не видел, но которую он чувствовал каждой клеткой тела.
Ещё пять повторений. Ещё десять. Он не считал — он просто двигался, позволяя телу делать то, что оно умеет лучше всего: держать удар, держать равновесие, держать путь. И с каждым толчком от пола образ Линны не исчезал, она появлялась снова — рыжие волосы, сливовые глаза, насмешливо приподнятая бровь. И в этом было что-то до странности притягательное: она не боялась быть неудобной, не пыталась казаться лучше, чем есть. Она спорила с королём, язвила перед пленником, рисковала, нарушая приказы, и делала это так, будто сама верила, что мир обязан под неё подстроиться.
«Упрямая, — подумал он, чуть склонив голову и напрягая мышцы в очередном плавном, выверенном движении. — Вздорная, капризная, невыносимая».
Он снова сосредоточился на дыхании, на ритме, на ощущениях в теле — на том, что можно контролировать. Алор сделал ещё несколько отжиманий, потом замер в упоре, и медленно опустился на пол, сел, прислонившись спиной к стене, и несколько мгновений просто дышал, чувствуя, как по телу расходится тепло после нагрузки. Потом снова поднялся, готовый к следующему кругу. Он сделал ещё один глубокий вдох, выпрямился и продолжил тренировку — чётко, без суеты, будто уже шагал по палубе своего корабля, оставляя этот дворец, эти позолоченные залы и эту невыносимую, прекрасную, бесконечно раздражающую принцессу далеко позади.