По моим правилам

Глава 37

Марина Хомяк

Глядя в удаляющуюся спину капитана, я неосознанно сжала кулаки и с тихим свистом втянула в себя воздух.

Он шел ровно. Уже почти не прихрамывая. Твердая, как скала, широкая спина, уверенный, чеканный шаг вышколенного военного… и одуряющий запах, который я теперь ловила даже рецепторами языка.

Фильтры в носу мы с капитаном носили теперь чуть ли не постоянно. Но все все равно. Этот запах… Он оседал где-то там, глубоко в глотке, у самого его корня. И растекался по гортани сладостью кофейного напитка и послевкусием терпкого алкоголя. Кофе с аматтретто. Кто бы знал, что именно так пахнет самый дорогой в галактике фрукт. Кто бы знал, что именно так будет пахнуть мое личное сумасшествие.

Заглушить его было сложнее, чем даже просто перестать дышать! А ведь я пыталась. Всю эту неделю я пыталась. Каждый день. Каждый час. Каждую минуту, пока непривычно покладистый капитан внимательно слушал, тщательно перемешивал и, страшно ругаясь, пытался совладать с неконтролируемой мощью собственных пальцев. А я… тягуче вещала в пространство, давясь желанием зарычать и прижать его к холодному краю металлического лабораторного стола:

— … это называется онтогенез, понимаете? Полный жизненный цикл. И мы в него вмешиваемся на разных этапах, опытным путем выявляя возможности воздействия на развитие растения. Есть прямой и обратный подход: от фенотипа к генотипу и наоборот. Но мы занимаемся, скорее, молекулярной генетикой. Воздействуем на само ядро. И вот тут нам помогают яды. Поскольку яды — всегда агрессивная среда. И она наиболее явственно показывает отклик ядра. Понимаете?

— Я понимаю, что сейчас к ширму раскрошу эту гребенную колбу, — рычал капитан, у которого очередной раз выскальзывало из пальцев скользкое тонкое стекло.

А я понимала… что ни разу мне не жалко ни колбу, ни крупиц драгоценного реагента. Потому что куда с большим удовольствием я и сама бы бросила на пол все, что стояло на столе. И применила его поверхность куда с большей пользой. Вот только останавливало, что тогда вся ответственность за этот шаг целиком и полностью будет на мне. И пути назад уже не будет.

Мое слово. Именно оно теперь стояло во главе угла. Заместитель министра обещал и, неожиданно, капитан Со-Тан принял эти условия. Отныне лишь мои правила имели значение в нашем с ним общении.

Он приходил, когда я разрешала. Молча покидал помещение, если я уведомляла о конце рабочего дня. Был незримой тенью, если я не запрещала. И согласно оставлял меня одну в любой нужный мне момент. Его компания за ужином была лишь моим выбором. Разговоры с ним — лишь моей инициативой. И это… неожиданно бесило.

Где тот настойчивый, сметающий преграды на своем пути мужчина? Где опасный хищник, загоняющий меня в угол? Где такой удобный для моих оправданий зверь?

Я видела лишь отголоски блеска его глаз в неоновом взоре капитана. Ловила на себя жадные всполохи, которые почти мгновенно прятались за длинными, черными ресницами соторнца. И снова и снова вынуждена была брать ответственность за все происходящее на себя. А это было неловко. Одно дело прикрывать собственные порывы смирением с грубой силой охотника. И совершенно другое не просто намекать, открытым текстом разрешать что-то.

Подлый соторнец отныне напрочь отказывался играть в игры, понимать намеки, действовать на свой страх и риск. Только мое открытое согласие. Только прямым текстом озвученное желание.

И что я могла предложить?

'Поужинаем вместе?'

'Конечно, сола'

'Составите компанию? Я хочу сходить на смотровую площадку'

'Непременно, сола'

'Может прижмете мня уже, наконец, к стене и сорвете с меня эти идиотские мокрые насквозь кружева?'

Благо, последнее я пока имела силы не озвучивать. Но не за горами, кажется, был тот день, когда я буду готова произнести и не только это.

'Да что за черт!« — внутренние рычала я, обескураженно глядя в его пылающие страстью глаза, прежде чем он резко разворачивался и уходил, оставляя меня подле дверей в мою же каюту — » Я что? Должна прямым текстом себя теперь предлагать? Гад! Сперва приучил к сладкому, а теперь вот так вот? Ненавижу!'

Тело ныло. Тело жаждало и требовало. Вязь на руке пульсировала рваным светом и пылала, разнося по коже вязкий жар. А капитан… Этот гад являл собой эталон самоконтроля и холодности.

'Да что-б тебя на атомы разорвало. Или это именно так работает? Сперва это ваш Лин сводит с ума мужика, а потом тот остывает и все? И все эти ужасы на женщину переходят⁈ Господи, да как я во все это вляпалась-то⁈'

— Вот, черт, — сквозь зубы втянула воздух я и прикрыла глаза.

Кстати, зря. Потому что там, в темноте опущенных ресниц, бугрящиеся под кителем мышцы Со-Тана теряли сомнительную защиту казенной ткани. И перекатывались перед внутренним взором всей своей глянцевой мощью. Его тихое дыхание, кажется, снова и снова скользило по моей шее. И я… нет, не мечтала. Мечтать — это заниматься самообманом. А я знала. Помнила. И ох, как хотела испытать снова. Ну о какой работе в таких условиях могла вообще идти речь?

И, все же, я старалась. Сжимала зубы, тайно щипала себя за бедро, призывая к вниманию. И усиленно занималась концентрацией. И вот, не иначе, как от этого чрезмерного стремления к этой самой концентрации, вдруг… стала замечать.

Пролитые реагенты, переклеенные этикетки на баночках, смена позиций скрупулезно расставленных реактивов… Капли сильнодействующих ядов прямо на рабочей поверхности, измазанные ядовитыми кислотами ручки стеклянных палочек-мешалок, испачканные активными компонентами днища колб. Компонентами, которые даже при контакте с дистиллированной водой выдавали бы в воздух огромные клубы ядовитых паралитических паров. А уж с некоторыми из имеющихся в наличии компонентов…

И кто мог бы это сделать, если в лаборатории была только я и капитан?

Ответ ложился на разум сам собой. Со-Тан. Тот, кого я хотела каждой клеточкой своего тела. Тот, к кому тянулась ночами, шепча его имя в подушку. Тот, кому готова была сдаться без боя. Теперь. Когда мои правила стали уже не важны.

И он… правда пытался меня убить?

Не меньше десяти раз за эту неделю я незаметно и аккуратно устраняла эти самые следы, опасаясь предъявлять своему потенциальному убийце обвинения прямо в лицо. Потому что… потому что мне было больно. Ведь чем сильнее была моя тяга, тем чаще опаснее были попытки меня отравить.