Страница 9 из 55
Вот тихо скрипнули половицы под её легкими шагами. Затем раздался звонкий плеск воды в тазу, она умывалась. А следом тишину нарушил характерный шорох снимаемой и надеваемой одежды.
— Ты сейчас переодеваешься прямо при мне? — хрипловато, с легкой насмешкой нарушил я тишину.
Шорох мгновенно прекратился. Повисла секундная пауза, а затем раздался её спокойный, с легкой смешинкой голос:
— Ну, пока ты не видишь моих голых ножек, я не стесняюсь.
Я невольно усмехнулся. Дерзкая. Её шаги приблизились. Запах мяты стал ярче, она остановилась и присела совсем рядом со мной.
— Сиди смирно, — скомандовала Милли уже более серьезным тоном. — Мне нужно проверить повязку и посмотреть, как спадает отёк.
Я не стал сопротивляться. Её легкие и прохладные пальцы коснулись моего лица, осторожно проверяя края бинта, пропитанного мазью. От этого осторожного, почти невесомого прикосновения внутри что-то дрогнуло, но я подавил это чувство.
Как только она закончила с повязкой и попыталась убрать руки, я молниеносным движением перехватил её запястье.
Она шумно, испуганно втянула воздух и попыталась дернуться, но моя хватка, хоть и слабая по моим собственным меркам, была для нее стальной. Я чуть потянул её руку на себя, заставляя девушку потерять равновесие и наклониться ко мне вплотную. Я не мог её видеть, но отчетливо чувствовал её прерывистое, горячее дыхание на своей щеке.
Ее пульс под моими пальцами забился как сумасшедший. Она замерла, оцепенев, словно натянутая струна. Я кожей ощущал исходящую от нее мощную волну смятения и паники. Так на мужские прикосновения реагируют только те, кто их не испытывал. Это было странное, острое ощущение — осознавать её полную неопытность и беззащитность в этот момент.
— Отпусти, — процедила она, но в её голосе явственно чувствовалась предательская дрожь.
— Иначе что? Отравишь меня своим чудо-зельем? — я усмехнулся, но захват ослабил: не хочу, чтоб ей было больно. Но Милли не отодвинулась.
Мой большой палец медленно, с провокационной неспешностью скользнул по её раскрытой ладони, очерчивая линию жизни, а затем подушечки пальцев. Гладкая, нежная, шелковистая кожа, уже потихоньку начинающая грубеть. Видимо здесь она уже не первый месяц.
— Ты много работаешь, травница, — тихо, почти интимно произнес я, не разжимая хватки. — Только вот ни единой грубой мозоли от тяжелой крестьянской работы, ни следов въевшегося едкого сока, ни шероховатостей от колки дров и стирки в ледяной воде.
Она молчала, и лишь участившееся дыхание выдавало её с головой.
— У деревенских знахарок не бывает таких рук, — я наклонился еще на дюйм ближе, вдыхая аромат её волос. — И они уж точно не пахнут дорогим мылом с вытяжкой из белых лилий.
Я чувствовал её смятение.
— Так кто ты такая, моя загадочная спасительница? — прошептал я едва ли не в самые её губы. — И от кого ты прячешься в этой глуши?