Матадор

Погрузившись в невеселые думы, я следовал по пустынной в этот час местности и отъехал уже довольно далеко от предместий, когда скорее услышал, чем увидел, как немного в стороне от дороги заметались конные тени и послышались громкие крики и чьи-то мольбы. Время было позднее, ночь уже полностью вступила в свои права, и я не сомневался, что это кто-то кого-то убивает или мучает.

Но ни сил, ни желания прийти на помощь во мне не нашлось, и я просто взмахнул поводьями, чтобы лошадь пошла быстрее. Внутри меня всё кипело от неудачной встречи с Пересом, и сейчас я совсем не хотел ввязываться в чужие разборки.

Увы, я просчитался в своём стремлении избежать неприятностей, ведь они явно искали Эрнесто де ла Барра. Завидев меня, от общей кучи из пяти всадников резко отделилось двое и, нахлёстывая лошадей, устремились за мной с явным намерением поживиться за мой счёт. Их крики разносились в ночной тишине, и я слышал, как копыта их лошадей выбивают дробь по сухой земле.

— Эй, амиго, а ну-ка, стой!

— Пошли вы на х… — крикнул я им в ответ по-русски и резко пустил лошадь в галоп. Ветер ударил в лицо, и я пригнулся к шее лошади, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

— Стой, пендехо, мы руралес! Именем президента Диаса, стой!

Если бы я не находился в формальном розыске и являлся самим собой, я остановился, надеясь, что все проблемы решатся. С вероятностью в девяносто процентов они бы обязательно решились: меня остановили, проверили и, скорее всего, отпустили, и я спокойно поехал дальше, наверное… Но, к сожалению, я сейчас не тот, кем являлся, и значит, надо поступать ровно наоборот, чем поступил бы раньше.

Я сейчас беглец, убийца, человек, которого искали по всей Мексике, поэтому останавливаться нельзя. К тому же, судя по раздававшимся ранее мольбам, эти руралес не совсем те руралес, о которых я слышал. Поняв, что я не собираюсь останавливаться, оба преследовавших начали расчехлять свои винтовки. Я услышал характерный металлический лязг, и у меня внутри всё похолодело. Ну что же, зря они так.

Я придержал лошадь, одновременно доставая из кобуры дробовик и накидывая на плечо патронташ. В этот момент оба расчехлили своё оружие и, недолго думая, стали стрелять. Грохнул сначала один выстрел, затем второй, и пули просвистели где-то рядом, взрыхляя землю позади меня. Но я уже успел спрыгнуть с лошади, отправив её в сторону от дороги, и покатился по сухой траве, про себя подумав, что мне потом долго придётся её ловить.

Пули просвистели мимо, и я понял, что они стреляют скорее наугад, чем прицельно. В темноте ночи, во время скачки, попасть в человека было затруднительно. Я прижался к земле, чувствуя, как колючая трава впивается в лицо, и стал прицеливаться. Слитный выстрел из дробовика буквально снёс первого всадника, грохнуло так, что уши заложило, и я увидел, как чужая лошадь, дико заржав, встала на дыбы. Она тут же понесла, а её всадник, получив заряд картечи, грузно свалился с седла, застряв в стремени одной ногой. Он крикнул, хрипло, надрывно, и затих, волочась по земле за обезумевшим животным.

Второй, поняв, что встрял не на шутку, наскоро прицелился, но я уже припал к земле, и разглядеть меня в темноте стало невозможно. А вот его я видел прекрасно: он метался на лошади, пытаясь понять, где я, и его рука с винтовкой дрожала. Я выхватил револьвер, прицелился и выстрелил дважды: обе пули попали в цель. Он вскрикнул и свалился с седла, покатившись по земле. Кажется, я его ранил, но добивать не стал, оставшись на месте и перезаряжая дробовик.

Лёжа на земле, я прислушивался к ночным звукам. Где-то вдалеке ещё слышался топот убегающей лошади, но уже наступила тишина, та особенная, которая бывает после перестрелки, когда звон в ушах постепенно стихает и мир возвращается к своей обычной жизни. Я осторожно поднялся, стряхивая с себя пыль и сухую траву, и подошёл к поверженному руралес. Он лежал на спине, тяжело дыша, и в его широко раскрытых глазах читалось удивление, боль и страх. Одна пуля попала ему в плечо, вторая, кажется, зацепила бок. Он истекал кровью, но был жив.

Я наклонился над ним и вытащил из его кобуры револьвер, затем забрал патроны вместе с патронташем, подобрал винтовку. Он смотрел на меня, пытаясь что-то сказать, но из его горла вырывался только хрип.

— Кто ты? — прошептал он, наконец, и в его голосе я не уловил злобы, скорее болезненное любопытство.

— Тот, кто мог бы тебя убить, — ответил я, глядя на него холодно, — но я тебя не убил, может, ты ещё выживешь, если то станет угодно деве Марии.

Второй всадник оказался убит наповал. Забрав оружие, я отнёс его тело в сторону и бросил возле дороги, не из жестокости, а из-за необходимости. Мне нужно двигаться дальше, к оставшимся троим всадникам. Они не успокоятся, пока не найдут меня, да и интересно стало: чем они там таким занимаются в ночи, если уже двое из их людей полегли.

Но сначала нужно найти свою лошадь. Сделать это оказалось не так сложно, как я предполагал. Она стояла в нескольких сотнях метров, дрожа и прядая ушами, но, к счастью, оказалась цела. Я подошёл к ней, погладил по шее, успокаивая, и уже собрался вскочить в седло, как услышал, что по дороге скачет ещё один всадник. Видимо, подельник этих двоих, который отстал или поехал на разведку.

Странные они, честно говоря, или неопытные. Подпустив его поближе, я прицелился из трофейной винтовки и одним выстрелом сбросил его наземь. Пуля попала точно в грудь, он даже не вскрикнул, просто рухнул, как мешок с песком. Я подошёл, отобрал оружие, выбив револьвер из безжизненной руки, и пошёл в сторону оставшихся двух всадников.

Идти пришлось долго, но ко мне никто не торопился. Ночь длинная, а мне как раз не помешают трофеи с оружием. На дороге стояла тишина, и я слышал только собственное дыхание и редкие крики ночных птиц, их голоса разносились в темноте, как предостережения, и я чувствовал, как воздух становился тяжелее с каждым шагом. Обоих всадников я увидел не сразу, они тоже спрятались, не зная, чего ожидать, затаившись где-то между деревьями и кустарником, словно тени, которые боялись своего хозяина.