Матадор

Мы миновали несколько рыбацких посёлков, затем оставили в стороне пустынные пляжи и, наконец, около полудня, показался Атлантик-Сити, неказистый портовый городок с деревянными причалами и кривыми улочками.

Я щедро расплатился с лодочником, добавив сверх уговорённой суммы, за молчание и за то, что он не задавал лишних вопросов. Он кивнул, пряча деньги в карман брезентового плаща, и, не прощаясь, отчалил обратно. Я проводил его взглядом и направился в город.

Первым делом я нашёл гостиницу, неприметное заведение на окраине, где не требовали документов и не задавали вопросов. Сняв комнату на сутки, я закрылся в ней, сбросил с себя грязную, пропахшую порохом и потом одежду, и подошёл к зеркалу. Тот, кто смотрел на меня, казался незнакомцем, осунувшимся, с глубокими тенями под глазами и густой щетиной, которая делала его похожим на бродягу. Я долго стоял, разглядывая своё отражение, а затем принялся за работу.

Сначала сбрил бороду, аккуратно, стараясь не пораниться, оставив только усы, которые сделал тонкими, на манер итальянских. Затем умылся холодной водой, причесался и надел новую одежду, которую купил заранее: тёмный сюртук, светлую рубашку и шляпу. Придирчиво осмотрев себя в зеркало, я остался доволен полученным результатом. Теперь я выглядел как зажиточный коммерсант или мелкий рантье, приехавший по делам из Европы. Никто не сможет узнать в этом человеке ночного стрелка из Нью-Йорка.

Выйдя из гостиницы, я выбросил старую одежду в ближайшую сточную канаву, подальше от глаз, и быстро зашагал в сторону порта. Там я купил билет на ближайший пароход до Майами, и через несколько часов уже стоял на палубе, глядя, как берег медленно уходит вдаль. В Майами я задержался всего на несколько часов, после чего пересел на другой пароход, идущий на Кубу.

Гавана встретила меня жарой и шумом. Я провёл там два дня, дожидаясь попутного судна до Юкатана. Наконец, нашёлся грузовой пароход, готовый взять пассажира до Прогрессо, за небольшую плату и без проверки документов. Я заплатил, поднялся на борт и провёл следующие несколько дней в крохотной каюте, слушая, как волны бьются о корпус и вдыхая запах смолы и солёной воды.

Когда я сошёл на берег в Прогрессо, солнце уже стояло в зените, и воздух дрожал от жары. Я стоял на причале, щурясь от яркого света, и смотрел на знакомый город, на его белые стены, пыльные дороги, зелень пальм. Я вернулся через океан и смерть, я снова стоял на мексиканской земле.

И теперь передо мной встал выбор из трёх путей, трёх вариантов.

Первый из них — посетить Мериду. Там, в тишине монастыря Сан-Франциско меня ждал падре Антонио, мой наставник и покровитель. Он должен знать о моём возвращении и, возможно, уже готовит для меня новый план. Или, наоборот, может сказать, что мне не стоит здесь светиться и придется исчезнуть в сельве надолго.

Но, встречаться с ним — означало рисковать: возможно, его уже прослушивают, или за ним следят люди Эванса, которые теперь, после смерти своего хозяина, начнут искать виновных с удвоенной силой.

Второй вариант — асьенда Чоколь. Моя земля, моя собственность, которую я когда-то оставил на попечение церкви, и сейчас не знал, кто там хозяйничает. Я должен увидеть всё своими глазами, убедиться, что она не разворована, что крестьяне ещё помнят меня. Хотя появление хозяина, которого считают погибшим или пропавшим, может вызвать ненужные вопросы, а в Мериде и Прогрессо наверняка уже знали о смерти Эванса. Если мой визит свяжут с этим убийством, то последствия для меня могут оказаться печальными.

И третий вариант — самый простой и соблазнительный: просто транзитом проехать через асьенду и Мериду, и уйти в сельву, в джунгли, где меня ждали Ишчель и маленькая Мария. Там, среди племени майя, я снова мог стать Барра-Юмом, военным вождём, человеком, который не бежит, а защищает свой дом. Там меня не смогут найти ни агенты Эванса, ни полиция, ни приспешники падре. Там я свободен.

Я стоял на пыльной дороге и смотрел, как солнце медленно клонится к горизонту, окрашивая небо в багровые и золотые тона. В воздухе витал запах сухой земли и хенекена, знакомый, почти родной запах Юкатана, который я вдыхал полной грудью после стольких месяцев отсутствия. Ветер шевелил пыль на дороге, и она вздымалась лёгкими облачками, оседая на сапогах и полах сюртука. Тяжесть выбора давила на плечи, как старый груз, который я нёс слишком долго. Три дороги, и ни одной правильной. Три дороги, и каждая могла привести к смерти или к спасению.

Где-то далеко, за рядами хенекена, виднелись очертания столицы Юкатана. Её белые стены купались в лучах заходящего солнца, и я смотрел на эту картину, чувствуя, как внутри закипает смесь тревоги и надежды. Я постоял ещё несколько минут, перебирая в голове все «за» и «против», а затем, приняв решение, зашагал по дороге. Мне нужно поговорить с падре, серьёзно, без недомолвок, и увидеться с дядей. Он по факту мне родная кровь, последняя нить, связывающая с прошлым, с тем миром, где я был просто Эрнесто де ла Барра, а не беглец и убийца. А затем уже понять, как поступать дальше.

Дорога тянулась бесконечно, пыльная, пустынная, с редкими повозками и всадниками, которые проезжали мимо, не обращая на меня внимания. Я шёл, чувствуя, как усталость наваливается на плечи, как каждый шаг отдаётся болью в ступнях, но не останавливался. Впереди Мерида, где, возможно, я смогу найти ответы на многие вопросы. В маленьком посёлке я перекусил и сел на дилижанс, который довёз меня прямиком до столицы Юкатана.

Город встретил меня привычным шумом, криками торговцев, грохотом повозок, звоном колоколов с ближайшей церкви. Я миновал рыночную площадь, где торговки раскладывали свои товары, и двинулся в сторону монастыря Сан-Франциско. Увидев его массивные стены, которые возвышались над крышами домов, я ускорил шаг, чувствуя, как внутри закипает беспокойство.

Одетый в свободную белую рубашку и белые же штаны, как бедный метис, я ни у кого не вызывал подозрений и вопросов, и на меня не обращали внимания. Идёт себе обычный горожанин, ну и идёт, только сомбреро слишком большое. Монастырские ворота оказались распахнуты по случаю какого-то католического праздника, и я беспрепятственно вошёл внутрь, направившись по давно знакомому маршруту.

Когда я попал во внутренний двор, послушник, поливавший цветы, узнал меня и замер с поднятой лейкой. Я кивнул ему и направился к келье падре, не спрашивая разрешения. Дверь оказалась приоткрыта, и я вошёл без стука.