Матадор

Глава 9 Нью-Йорк

Три дня в открытом море прошли как один: мы дремали на тюках с сизалем, жевали сухие кукурузные лепёшки и пили воду, которую капитан отпускал скупо, но без обид. Он не лез к нам с вопросами, мы не лезли к нему. Идеальное соседство.

На четвёртое утро береговая линия Юкатана показалась на горизонте. Сначала возник смутный, нечёткий силуэт, потом узнаваемые очертания причалов и белых стен порта. Шхуна замедлила ход, лавируя между мелководными отмелями, и вскоре мы ткнулись носом в деревянный пирс, где уже суетились грузчики и таможенные чиновники.

— Прибыли, — сказал капитан, сплёвывая за борт. — Выгружайтесь, у вас три часа, пока я получаю разрешение на разгрузку.

Я поднялся на палубу, окинул взглядом порт. Прогрессо жил своей суетливой жизнью: пароходы, баркасы, крики торговок, звон монет, запах рыбы, соли и дешёвого рома. Идеальное место, чтобы затеряться.

— Педро, Пончо, — позвал я, и они подошли, хмурые, но готовые ко всему. — Мы расстаёмся здесь. Вы следуете к асьенде Чоколь, а я еду дальше.

Педро нахмурился.

— Без тебя?

— Да, как и договаривались, — подтвердил я. — Скажете арендаторам и управляющим, что я вернусь, и проверю каждого. Они должны привести дела в порядок, объясниться по каждой потраченной монете и подготовить отчёт. Передайте всем, что хозяин настроен серьезно, и за беспредел ждет кара. Припугните, но не перегибайте. Главное, чтобы они перестали думать, что асьенда бесхозная. Если начнут сомневаться, скажите, что я прислал вас вперёд, а сам задержался в Мериде по делам. Пусть думают, что я уже рядом, а я приеду, как смогу, может, через месяц или через два, а может и через полгода, пусть гадают.

— А если потребуют доказательств? — спросил Пончо, поправляя ремень с мачете.

— Вот они, мой револьвер. Покажете его, и все сомнения исчезнут, у меня их два, и один я могу отдать вам для демонстрации моих намерений, ведь слова и страх творят чудеса.

Пончо взял из моих рук револьвер и спрятал его за пояс.

— Мы поняли, сеньор.

— Держитесь вместе. В случае опасности уходите в джунгли, к своим. Я вернусь, как только разберусь со своими делами на Кубе, в США не поплыву. Не лезьте в драку без нужды, но и не давайте себя в обиду.

Мы обнялись по-мужски, коротко и крепко. Я провожал их взглядом, пока они не смешались с толпой на пирсе, скрывшись между бочками и телегами, и только тогда я, развернувшись, отправился обратно.

— Ну что, — обратился я к капитану, подходя к трапу. — Есть у тебя знакомый, кто возьмёт меня до Кубы?

Капитан усмехнулся, показав золотой зуб, и махнул рукой в сторону стоящего на рейде парохода с высокой трубой.

— Вон тот, «Эстрелла дель Сур». Идёт до Гаваны с грузом сахара, её капитан мой кум. Скажи, что от меня, и он возьмёт тебя за половину цены, и не спрашивай про документы, у него совесть короткая.

Я кивнул и отправился к пароходу. С капитаном я договорился быстро, и уже через час стоял на палубе «Эстреллы», вдыхая запах угля и патоки. Пароход оказался стар, но ходок, его машина гудела ровно и мощно, и через сутки мы вышли в открытое море, взяв курс на восток. Так я начал новый 1891 год, неожиданно для самого себя.

Гавана встретила меня цветущими бульварами, пальмами и запахом кофе, там я провёл несколько дней. Отмылся от дорожной грязи, переоделся в приличный сюртук, купленный у местного портного, и изменил внешность: сбрил щетину, зачесал волосы назад, надел очки в тонкой оправе. В общем, превратился в зрелого и богатого идальго — отличный способ казаться старше и почтеннее.

Теперь я был не Эрнесто де ла Барра, беглый убийца, и не Барра-Юм, дикий вождь, а сеньор Рамон Меркадер, коммерсант из Буэнос-Айреса, направляющийся в Нью-Йорк для заключения торговых контрактов. Револьвер остался спрятан в вещах, винтовку полковника Мандрагона я уложил в длинный футляр для гитары, чтобы никто не задавал вопросов, а оставшиеся вещи уместились в небольшой дорожный чемодан.

По приезду в Гавану я отправил в адрес отца Антонио телеграмму, короткую и ёмкую, как выстрел.

«Падре, я жив, нахожусь в Гаване. Жду от вас человека, что поможет мне в Нью-Йорке по интересующему меня человеку. Полное его имя я знаю, как и вы, но нужны детали. Эрнесто».

Телеграмма пришла на следующий день, когда падре Антонио только закончил утреннюю мессу. Послушник, запыхавшийся от быстрой ходьбы, протянул ему бумажный листок с чёткими буквами, отпечатанными на машинке. Старый священник взял послание дрожащими пальцами, пробежал глазами, и на его лице, обычно бесстрастном, мелькнула тень удовлетворения.

«Падре, я жив, нахожусь в Гаване. Жду от вас человека, что поможет мне в Нью-Йорке по интересующему меня мистеру. Полное его имя я знаю, как и вы, но нужны детали. Эрнесто».

Падре перечитал телеграмму дважды, затем аккуратно сложил её и бережно спрятал в карман сутаны. Он отошёл к окну и стал рассматривать монастырский двор, где послушники поливали апельсиновые деревья. На лице его застыла лёгкая, почти незаметная улыбка, та, которую он позволял себе только в минуты полного одиночества.

— Жив, — прошептал он одними губами. — Мальчик жив, и уже в Гаване. Быстрее, чем я думал.

Он провёл рукой по лицу, убирая усталость, и в его голове уже начали выстраиваться планы. Эрнесто нужен человек в Нью-Йорке, и не просто телохранитель или переводчик, а тот, кто знает город, его законы, его теневые стороны. Тот, кто не вызовет подозрений, но при этом сможет незаметно провести Эрнесто по нужным адресам.

Падре Антонио прошёлся по келье, останавливаясь у распятия, и мысленно перебирал кандидатуры. Нужен хитрый и шустрый, знающий город и не боящийся грязной работы, и тут он вспомнил о журналисте Лесли Фрэнке. Его как-то допросил Эрнесто, выудив много чего об Эвансе, а после оставил в живых. Журналист смертельно боялся Эрнесто, что уже не удивляло падре. Поэтому Фрэнк Лесли лучший кандидат в помощь Эрнесто, такой, если и предаст, то не сразу и сто раз подумает, стоит ли оно того.

В глазах журналиста де ла Барра являлся не просто убийцей, а носителем чего-то сверхъестественного, настоящим дьяволом, который может проникнуть в любую голову и вывернуть её наизнанку.