Страница 8 из 62
Женщина у окна не встала. Посмотрела — прямо, без улыбки. Лет тридцати пяти, волосы убраны жёстко.
— Глория Сантос. Расчёты с поставщиками.
Четвёртый стол стоял чуть в стороне от остальных — как будто его хозяйка сама выбрала это расположение и никого не спрашивала. За ним сидела женщина лет пятидесяти пяти. Прямая спина. Волосы убраны с такой тщательностью, что казались приклеенными. Очки на цепочке. Руки сложены на столе — аккуратно, нарочито. Она смотрела на меня так, как смотрят на пятно на только что выстиранной скатерти.
— Миссис Хиггинс. Главный бухгалтер. — Она дала слову повиснуть в воздухе. — Двенадцать лет.
Последнее произнесла отдельно. Как ставят печать.
Я кивнула ей так же, как кивала остальным. Ровно. Она это заметила — и в её взгляде что-то чуть сдвинулось. Не злость. Хуже. Терпение человека, который умеет ждать.
— Мисс Валенсиано будет работать с общим доступом ко всем книгам, — сказал Рико за моей спиной. — Всё что она запросит предоставляете.
Глория посмотрела на него, потом на меня. Ничего не сказала.
Миссис Хиггинс открыла ящик стола, достала ручку и начала что-то писать — методично, не торопясь. Как человек, у которого слишком много дел, чтобы тратить время на новых сотрудников.
Дверь закрылась.
Я осталась в смежном кабинете с четырьмя людьми, которые уткнулись в бумаги — слишком быстро, слишком аккуратно. Как люди, которые умеют делать вид, что не смотрят и при этом не пропускают ничего.
В начале двенадцатого в коридоре стало шумно.
Я вышла за водой и остановилась у приоткрытой двери в конце коридора.
Двое стояли у стены. Молодой — лет двадцати пяти, в пальто, которое было ему велико — говорил быстро, вполголоса, с тем напором, которым говорят люди, которым нужно успеть объяснить прежде, чем их перестанут слушать. Второй был старше, плотный, с перебитым носом. Он не говорил ничего. Просто стоял.
Рико вышел из боковой двери. Молодой замолчал на полуслове.
— Он зашёл на Кинзи, — сказал молодой. — Я объяснил. Он не услышал.
Рико посмотрел на старшего.
— Кинзи — чья улица?
— Моя, — сказал старший. Спокойно.
— Ты заходил?
— Один раз.
— Один раз — это уже раз, — сказал Рико. — Возвращаешь половину с той недели. Кинзи не трогаешь. Понял?
Старший кивнул. Без возражений.
Молодой выдохнул.
— Иди, — сказал Рико молодому. Тот исчез. Старший ушёл сам, без слова, с тем достоинством, которое бывает у людей, которых только что осадили и которые умеют это принять.
Рико повернулся. Увидел меня.
Я не отвела взгляд.
— Насмотрелись? — спросил он.
— Я шла за водой.
Он кивнул.
Я налила воды. Вернулась в кабинет. Открыла папку.
Думала о том, что суд здесь — это Рико у стены. Приговор — половина выручки за неделю. Апелляции не существует. И оба — и молодой и старший — ушли, зная, что это справедливо.
Это не полиция. Не армия. Что-то третье, для чего у меня пока не было слова.
Я вернулась к себе. Открыла первую папку.
Эдди считал аккуратно — его цифры сходились до копейки, без зазоров. Глория работала с пропусками: суммы, которые появлялись без объяснений и исчезали с той же лёгкостью. Не большие. Именно поэтому — опасные. Маленькие суммы не вызывают вопросов. Маленькие суммы накапливаются. Пит почти не оставил следов — его колонки были безупречны, слишком безупречны для человека, который считает то, что остальные не хотят считать. Я сделала пометку карандашом на полях и сразу стёрла.
Папки миссис Хиггинс лежали отдельной стопкой — она принесла их сама, без просьбы, минут через двадцать. Поставила на край стола. Я подняла взгляд. Она уже уходила.
Двенадцать лет безупречной работы смотрели на меня с каждой страницы — ни одной ошибки, ни одного пропуска, ни одного лишнего знака.
Это был не подарок. Это было предупреждение.
Ближе к двум часам зашёл Рико, передал что Корелли будет ждать через пол часа возле входа.
Я не стала спрашивать, куда мы едем. Приняла как факт.
Кадиллак стоял у тротуара. Я села на заднее сиденье. Рико — за руль. Прежде чем тронуться он бросил взгляд в зеркало — не на меня, на улицу за машиной. Потом в боковое. Потом вперёд. Треугольник.
Корелли появился через минуту — вышел, сел рядом со мной. Дверь закрылась. Машина тронулась.
Мы ехали молча.
Ресторан оказался в подвале неприметного здания на Уобаш — никакой вывески, просто номер на двери. Швейцар открыл прежде, чем мы подошли. Метрдотель провёл в отдельную кабинку в глубине — без окон, без соседей.
Корелли снял пальто. Без пальто он выглядел иначе — не мягче, но точнее. Меньше костюма, больше человека.
Он не открывал меню. Просто кивнул метрдотелю — тот ушёл и через несколько минут принесли еду, которую никто не заказывал.
— Познакомились с бухгалтерией?
— Да.
— И?
Я подождала секунду — ровно столько чтобы ответ звучал как наблюдение, а не как доклад.
— Марш работает честно. Глория Сантос делает пропуски — намеренные или нет пока не знаю. Пит умеет быть невидимым. Это либо ценное качество, либо опасное.
Корелли взял вилку.
— А Хиггинс?
— Двенадцать лет безупречной работы. Принесла мне папки сама, без просьбы.
— И?
— Человек, который работает безупречно двенадцать лет либо честен до мозга, костей либо очень хорошо знает, что именно прятать.
Он посмотрел на меня иначе чем утром. Не сканировал. Просто смотрел. Видимо я оказалась сложнее, чем ожидал.
— Почему не спросили меня о них?
— Потому что вы бы сказали то, что считаете нужным. Я предпочитаю составлять мнение сама.
— Почему Чикаго?
— В Майами все ленивы. Здесь люди умирают на улицах, пока другие делают состояния. Цифры в условиях хаоса становятся либо оружием, либо причиной краха.
— А вы предпочитаете оружие.
— Я предпочитаю понимать, что у меня в руках.
Принесли второе. Он ел не торопясь. Не делал двух вещей одновременно. Ел — значит ел. Смотрел — значит смотрел.
Потом — между первым и вторым блюдом:
— У вас есть сестра?
Я подняла взгляд. Вопрос был не про легенду — я чувствовала это. Он знал ответ. Смотрел на то как я отвечаю.
— Нет.
— Никогда не хотели?
Я поставила вилку на край тарелки.
— Одиночество удобнее. За него не приходится отвечать.