Другая сторона Элис

Глава 26 Четырнадцать дней

ВИНСЕНТ

Первый доклад Рико пришёл на третий день.

— Жива. Вошла в особняк в девять утра. Вышла в половине седьмого. Одна. Пешком до машины.

Я кивнул. Рико вышел.

Это было всё.

Я работал.

Не потому, что работа требовала — она всегда требовала, но сейчас это не имело значения. Я работал потому, что альтернативой было стоять у окна и думать об особняке на Голд Косте. О коридорах, которые я знал. О библиотеке, где Моретти принимает людей. О том, как он смотрит на тех, кого считает своими.

Я подписывал документы. Принимал людей. Говорил нужные слова нужным голосом.

Рико научился не спрашивать лишнего. На второй день ещё пробовал — осторожно, вскользь. На четвёртый перестал. Клал папки на край стола и уходил.

Это было правильно.

На шестой день новый доклад.

— Жива. Вчера вечером была встреча в Саут-Сайде с тремя ирландцами. Сидела рядом с ним. Вышла в одиннадцать. Вернулась в особняк после полночи.

Пауза.

— Босс. Она держится.

Я посмотрел на Рико.

— Знаю.

Рико вышел.

Я остался с этим — она держится — и понял, что именно это хуже всего. Не страх что сломается. Страх, что держится там в одиночку, а я здесь, и, между нами, шесть дней и особняк, в котором я ничего не контролирую.

Ночью поднялся к её квартире.

Не помню, как оказался на чугунной лестнице. Остановился на площадке. Постоял у двери. Тишина внутри. Замок цел.

Ушёл.

Девятый день.

Рико вошёл без стука.

— Жива. Вчера вечером его люди выводили её из машины. Держала воротник. Шла медленно.

— Она жива. Ты это сказал.

— Да.

— Выйди.

Рико вышел.

Я встал. Подошёл к ледяному окну, январь уже во всю прошёлся по улицам. Город стоял снежный, равнодушный. Взял стакан. Поставил обратно нетронутым.

Стоял. Потом медленно опустился в кресло. Сидел долго — не работал, не думал ни о чём конкретном — просто сидел с одним образом. Она держит воротник, идёт медленно. Девять дней и обещание, которое я дал, и которое сейчас стоило мне больше, чем что-либо за двадцать лет.

Ночью снова поднялся к её двери.

Постоял дольше, чем обычно.

Ушёл.

Двенадцатый день.

— Жива. Сегодня не выходила совсем.

Тринадцатый день, вечером.

— Жива. Утром вышла одна. Купила газету на углу Мичиган. Зашла в аптеку. Вернулась в особняк.

Газету.

Значит может выйти одна. У неё есть хотя бы это пространство. Моретти ещё не закрыл её полностью.

Было что-то в этом, немного, но хотя бы так.

На четырнадцатый день, поздно ночью, в половине двенадцатого, этажом выше щёлкнул замок.

Я услышал это прежде, чем осознал, что слышу. Поставил стакан, встал и уже шёл к двери

Её замок. Потом шаги, такие лёгкие, медленные, слишком медленные для той, которую я знал.

Я взбежал по чугунной лестнице. Остановился на площадке.

Движение внутри осторожное. Тишина. Потом ещё движение.

Дверь открылась изнутри.

Она стояла на пороге.

Пальто застёгнуто наглухо. Воротник поднят. Лицо бледное, а скулы острее, чем две недели назад.

Синяк под левым глазом. Замазан, но не спрятан. Старый, желтеющий по краям.

Я сразу увидел всё.

И сразу понял, она стоит поодаль намеренно.

— Винсент.

Выдох человека, который шёл долго и дошёл.

Я вошёл.

Квартира тёмная, нетронутая. Только уличный свет через окно.

Она не зажгла лампу. Я тоже.

Сняла пальто медленно, правой рукой и я увидел, как держит левое запястье чуть неестественно. Повесила пальто на крючок. Обернулась.

Я смотрел на запястье.

— Покажи.

Она помолчала. Опустила манжету.

Два отпечатка. Я смотрел на это одну секунду. Поднял аккуратно манжету обратно, как закрывают то, чему не место на виду.

Отошёл. Сел в кресло у окна — не за стол, не напротив. Сбоку. Чтобы она могла говорить не мне, если не хочет в лицо.

— Рассказывай.

ЭЛИС

Я не стала садиться.

Встала у окна — он сидел рядом, чуть позади — и прислонилась лбом к стеклу. Стекло было ледяным. Город за ним далёкий, занятый собой.

Говорить в окно было легче.

— Он поверил сразу. В ту же минуту, как я сказала, что устала быть твоей тенью. Что хочу работать на себя. Засмеялся.

Тишина за спиной. Он молчал.

— Первые дни изучал меня. Водил по особняку. Коллекция оружия, картины, серебро, будто думал, что со мной делать. Сказал бухгалтер ему не нужен. Но как кукла, которая умеет считать, сойду. Потом начал брать с собой.

Я говорила ровно. Без подъёмов и спадов. Это был единственный способ.

— Казни. Показательные, для репутации. Он убивал сам, медленно, наслаждаясь. И смотрел на меня, пока делал это. Один раз дал нож. Сказал — добить. Я отказалась.

Я сглотнула тошнотворный ком в горле.

— Ударил меня. — Пауза. — Он сделал это так спокойно, что я сначала не поняла, что больно.

За спиной изменилось дыхание. Едва. Просто стало короче.

— Возил на встречи. Ирландцы. Поляки с севера. Я сидела рядом. Он держал мою руку под столом и говорил о маршрутах, о грузах, о том, что весна будет другой. О тебе говорил каждый день. Что пёс остался псом. Хотел знать твои привычки, маршруты. Я давала то, что не могло навредить, то, что ты мне дал.

Молчание.

— На двенадцатый день он отвёз меня в порт.

Я остановилась.

Набрала воздух медленно, через нос и продолжила.

— Старый склад у воды. Спустились вниз в подвал. Первый раз, когда мне было жутко и страшно находиться рядом с ним.

За спиной — абсолютная тишина. Даже дыхания не слышно.

— Там были дети. Клетки на бетонном полу. Он смеялся. Говорил — смотри, что твой Корелли пытается отжать. Сказал, что ты хочешь сам торговать ими. А потом. Приказал привести одного ребёнка.

— О боже.

Я услышала Винсента, как он сказал это, почти не дыша.

Замолчала на секунду. Потом продолжила.

— Мальчик плакал и звал маму.

Что-то сдвинулось в горле.

— Я не заплакала. Это место внутри было пустым. Выжженным ещё там — пока стояла и понимала: если пошевелюсь раньше времени — всё закончится. Они останутся в тех клетках. Не пошевелилась, просто смотрела, а он смотрел в этот момент на меня. И я улыбнулась. Тогда он сказал — вот это настоящий бизнес. Хочешь быть частью настоящего? Я сказала да.

Я прокашлялась.