Страница 9 из 72
Нет, глотать Швецию целиком я не собирался. На данный момент этот геополитический слон был нам не по зубам — подавимся, да еще и всю Европу против себя сплотим. Тем более что официально у нас полыхала война с Англией. И хотя вчера пришли надежные известия, что наша эскадра, идущая на Мадагаскар, благополучно покинула французский Брест и находится вне досягаемости британских крейсеров метрополии, расслабляться было нельзя. Меня ни на минуту не покидало чувство, что англичане попытаются нагнать конвой и устроить показательную акцию устрашения. Но если они рискнут — умоются кровью. Все корабли Мадагаскарской экспедиции были тайком обшиты дополнительными поясами прочности, а в крюйт-камерах лежали новые, чудовищные по разрушительной силе разрывные бомбы для тяжелых орудий. Британцев ждали очень неприятные сюрпризы.
Но мысли об океанских баталиях пришлось отложить. Только вчера по курьерской эстафете прибыли первые, еще весьма противоречивые реляции из-под Або, где Голицын перемалывал остатки шведской армии. Пора было разыгрывать политическую карту.
Я сидел в глубоком кресле перед жарко натопленным камином выборгской резиденции. Напротив меня, нервно теребя кружева камзола, сидел Карл Фридрих, герцог Гольштейн-Готторпский. Мой зять. «Карлуша».
— Что скажете, мой друг? — негромко спросил я, внимательно изучая его бледное лицо.
Да. Именно он. Единственный человек в Европе, имеющий безупречные, железобетонные притязания на шведскую корону. Карл был сыном Гедвиги Софии — старшей сестры покойного Карла XII. По всем законам престолонаследия именно он должен был сидеть в Стокгольме, а не эта гессенская выскочка Фредрик, муж младшей сестры, подмявший под себя Риксдаг. Или рикстаг все же больше подмял короля. Уже не так и важно. Теперь-то все будет по-другому.
На мой взгляд, посадить Карла на трон было решением изящным и абсолютно беспроигрышным. Он был полностью мой. С потрохами. Особенно после того, как мятеж гольштинской оппозиции был залит кровью и безжалостно задушен коваными сапогами русских драгун. Зависимость герцога от моей воли, моих штыков и моих денег стала абсолютной.
— Ваше Императорское Величество… — голос Карла дрогнул. — Но вы не считаете, что посылая меня сейчас в Стокгольм, вы обрекаете меня на верную гибель? Они растерзают меня! А заодно убьют и вашу дочь, Анну, и ребенка, которого она носит под сердцем!
В его глазах плескался неподдельный животный страх. Боялся ли я за дочь? Конечно. Я не был монстром. Но это не означало, что я позволю такому колоссальному династическому ресурсу пылиться в углу.
Я подался вперед, сцепив пальцы в замок: — Вы мыслите категориями рыцарских романов, Карл. Никто не пошлет вас одного на верную смерть. Вы придете туда не с пустыми руками. Вы придете за спинами тридцати тысяч моих штыков. Но для шведского Риксдага, измученного налогами, инфляцией и гессенским узурпатором, вы станете спасителем! Мы привезем им хлеб. Мы привезем им золото. Мы дадим им мир, о котором они воют уже десять лет. Вы даруете им прощение, а тех аристократов, кто попытается вякнуть…
Я не успел договорить. В тяжелую дубовую дверь кабинета трижды коротко ударили.
Я нахмурился. Шло время утренней корреспонденции. Но согласно жесткому, вбитому палками регламенту, который я лично утвердил для своей Ставки, дежурный адъютант имел право прервать мою аудиенцию лишь в одном случае: если депеша имела гриф наивысшей государственной важности. В противном случае бумаги ждали бы окончания завтрака.
Дверь приоткрылась. Вошедший офицер был бледен. Чеканя шаг, он подошел к столу и положил передо мной небольшой, ровно обрезанный лист плотной бумаги, пахнущий сургучом и дорожной гарью. Дешифровка.
Я взял лист. Глаза быстро пробежали по строчкам.
В кабинете повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в камине. То, что было изложено на этом клочке бумаги, должно было в ту же секунду всколыхнуть всю Российскую Империю, от Петербурга до Урала. Сдвигались тектонические плиты мировой политики.
Я аккуратно положил лист на сукно стола. Лицо мое оставалось непроницаемым. Ни один мускул не дрогнул.
— На чем мы остановились, мой друг? — спокойным, будничным голосом, будто мне только что доложили о прибытии обоза с фуражом, спросил я у Карла.
Герцог вжался в кресло. Его трясло. Он кожей чувствовал витающее в воздухе напряжение.
— Ваше… Ваше Величество… Что-то случилось? Что-то важное? — сглотнув ком в горле, выдавил он.
Я чуть склонил голову набок, посмотрел на него ледяным, немигающим взглядом и позволил себе легкую, почти вежливую полуулыбку.
— Да сущие пустяки, Карл. Османская Империя начала выдвижение войск из-за Дуная. Султан только что официально объявил России джихад — священную войну всех мусульман. На нас идут двести тысяч янычар и крымчаков. Я же говорю, что сущие пустяки.
Я выдержал паузу, наслаждаясь тем, как краска окончательно покидает лицо моего гольштинского зятя, и добавил прежним ровным, ледяным тоном:
— Так вот, вернемся к делам шведской короны…