Страница 8 из 72
Отныне ваша земля станет Великим Княжеством Финляндским. Мы обещаем, что шведский язык больше не будет выживать ваше родное слово. Вы получите право говорить, судить и писать в канцеляриях на вашем исконном языке Суоми! Никто не посягнет на вашу веру — святые лютеранские кирхи останутся неприкосновенны, а пасторы будут проповедовать без страха. Ваши сыновья больше не будут пушечным мясом для шведского короля, сгинувшим в польских болотах или немецких землях. Мы освобождаем вас от грабительских шведских военных податей — рекрутской и провиантской! Но вы сможете служить в русской армии, по желанию и за немалое жалование.
Ваши налоги пойдут только на обустройство ваших же городов и дорог. Шведские чиновники, дравшие с вас три шкуры, будут изгнаны, а править вами станут ваши же выборные люди в местных сеймах. Возьмите оружие! Ударьте в спину отступающим шведам, очистите свои леса от их гарнизонов, и вы обретете истинную Родину под надежным и щедрым щитом Российской Империи!'
— так начиналась листовка, одна из сотен тысяч, которые сейчас переводились в походных типографиях и тайно разбрасывались лазутчиками по всем приходам, хуторам и мызам финской земли.
* * *
Выборг.
7 марта 1725 года.
Я взял один из свежеотпечатанных листов, пахнущих свинцом и едкой типографской краской, пробежал глазами по рубленым финским словам и отложил в сторону.
Красиво. Убедительно. И главное — в это хотелось верить. Шведская администрация действительно относилась к финнам как к дикарям-провинциалам, выкачивая из них ресурсы для своих имперских амбиций. Дать им сейчас национальную гордость, свой язык в судах и школах, дать свободу вероисповедания — означало поджечь шведские тылы ярчайшим пламенем партизанской войны.
Но, раздавая эти щедрые посулы, я ни на секунду не забывал о том, чем обернулась подобная доброта в моей прошлой, «реальной» истории.
Александр I, присоединив Финляндию в 1809 году, дал им всё. Слишком много. Свою почту, свою полицию, свои внутренние таможенные кордоны, даже свою армию и валюту — финскую марку, которая была крепче рубля!
Романовы выпестовали государство в государстве. Итог? К началу двадцатого века Российская Империя получила под боком у столицы враждебную территорию. Финляндия стала инкубатором для русских революционеров, идеальным местом для контрабанды оружия и бомб. А потом — 1917 год, независимость, резня русских офицеров в Выборге, линия Маннергейма и тяжелейшая Зимняя война. И… сука… блокадный Ленинград.
Я встал со стула и нервно заходил в комнате. Присутствующий здесь, рядом, на обеде со мной, мой зять, Карл Фридрих Гольштейн-Готторпский, провожал меня взглядом. Он явно не понимал, почему я вдруг сменил настроение.
— Все в порядке, мой друг, все в порядке, — сказал я, присаживаясь за стол и отрезая кусок мяса из стейка.
Но не так легко отказаться от мыслей, тем более, когда мы с Карлушей уже обсудили те обещания, что я даю народу суоми. И, нет. Второй раз на эти грабли Россия не наступит. Моя автономия для народа Суоми будет выглядеть как райские кущи, но состоять из стальных, невидимых капканов.
Я дам им культурную свободу. Пусть поют свои руны, пусть читают Библию на финском, пусть строят свои аккуратные кирхи и гордятся тем, что они не шведы. Я даже дам им местное самоуправление на уровне магистратов.
Но экономики своей у них не будет.
Чтобы не было сепаратизма, финский желудок и финский кошелек должны намертво срастись с Петербургом. Вся финская древесина, их корабельные сосны и деготь пойдут только на русские верфи, причем контракты будут составлены так, что главным покупателем станет казна. Я дам местным купцам и дворянчикам колоссальные льготы для торговли на внутреннем русском рынке. Пусть богатеют! Пусть строят особняки в Гельсингфорсе. Но пусть знают: если они захотят отколоться от Империи — они в ту же секунду станут нищими. Их товары в Европе никому не нужны, там своих шведов и норвежцев хватает.
Никакой отдельной армии. Только егерские батальоны территориальной обороны, вписанные в структуру русской армии, зависимые от наших пороховых заводов и нашей артиллерии. И… со службой вне финских земель. Офицерский корпус будет учиться в Петербурге, в одних кадетских корпусах с русскими дворянами. Я сделаю так, что для амбициозного финского юноши пределом мечтаний будет не местечковый сейм в Або, а эполеты гвардейского полковника или пост в Сенате Российской Империи.
Элиту нужно покупать. Сытая, интегрированная в общерусский рынок буржуазия сама перевешает любых националистов-сепаратистов, потому что революция мешает бизнесу.
А еще… есть у меня такое убеждение, что от слабого центра разбегутся даже такие окраины, что за пару дней обойти пешком можно, выйдя из столицы. А вот от сильного и такие окраины, до которых перекладными больше года добираться, не уйдут. Россия должна быть богатой и сильной. А еще и привлекательной, со своей идей, как «американская мечта».
И добиться такого можно.
Я не остался в Петербурге, предпочтя перенести ставку в Выборг. Этот суровый каменный город был идеальным ключом к Балтике — гораздо ближе к театру военных действий, хотя сама война уже давно откатилась далеко на север, в финские шхеры. Многие в свите шептались, что я поступаю неправильно: дескать, во время судьбоносных для Российской империи событий государь обязан находиться в столице, дабы лично вдохновлять гвардию и Сенат.
Но я считал эти дворцовые политесы абсолютной блажью. Выборг давал мне прямой контроль над логистикой галерного флота и курьерскими линиями. А в Стокгольм… В Стокгольм я съездить еще успею. Но только когда он станет русским протекторатом. Причем въехать в их столицу я планировал не как завоеватель, а как почетный гость — бок о бок с новым шведским королем.