Страница 66 из 72
Нет, я не собирался никуда уезжать из Киева в ближайшее время. Напротив, я жестко и безжалостно расчищал здесь поляну. Мне нужно было вырвать с корнем любую потенциальную угрозу, чтобы превратить Киев в свою временную, железобетонную столицу. Именно отсюда я планировал руководить грядущей кампанией, именно здесь я буду принимать доклады с южных фронтов.
Я уже просчитал логистику. Добраться из Крыма в Киев обычным маршем — дело небыстрое. Но я выстроил систему. Вдоль трактов уже успели возвести более ста пятидесяти укрепленных станций и небольших крепостиц. Если передавать запечатанные реляции по эстафете, когда на каждом почтовом рубеже свежий, отдохнувший всадник прыгает в седло свежего, горячего коня и гонит его в галоп до следующей точки… При таком раскладе пакет с Юга будет ложиться мне на стол за три дня. А если выжать всё до капли — то и за два. В условиях глобальной войны такая скорость информации стоит дороже пушек.
И пока я смотрел на замершего передо мной Крикунова, в моей голове уже зрел новый, еще более грандиозный проект. Что-то мне подсказывало, что именно здесь, в этом регионе, как только война откатится чуть южнее и перестанет угрожать будущей Новороссии, я начну строить первые линии оптического телеграфа. Скорость. Контроль. Связь. Вот три кита, на которых будет стоять моя Империя. И никакая местная вольница не встанет у меня на пути.
Работать нужно было из единого центра, связывая огромные пространства стальными нитями управления. Я уже видел эту карту в своей голове: первая линия оптического телеграфа неминуемо потянется от Петербурга до Москвы. Одновременно с ней должна строиться ветка от Москвы на Брянск, затем — на Чернигов, оттуда — сюда, в Киев, и дальше, вдоль седого Днепра, на беспокойный Юг.
Сколько на это уйдет денег из казны — страшно даже представить. Эти башни, сложная оптика, содержание тысяч сигнальщиков… колоссальные траты. Но где взять эти средства? Как заставить саму Империю зарабатывать на свою же безопасность?
Эти мысли одолевали меня все те два дня, что я безвылазно просидел в Киево-Печерской лавре. Я устроил здесь свою временную ставку, бесцеремонно реквизировав просторные монастырские хозяйственные помещения и переоборудовав их под императорские кабинеты. Запах ладана и воска здесь теперь смешался с запахом сургуча, оружейного масла и крепкого табака, а мерное пение монахов тонуло в постоянном грохоте подкованных сапог курьеров и гвардейцев.
За эти двое суток Крикунов проделал титаническую работу. Тайная канцелярия невидимой, но железной метлой прошлась по городу. Глядя на эти стремительные и жесткие зачистки, неожиданно оживился и показал себя с наилучшей стороны губернатор Трубецкой. Старый лис почуял, куда дует ветер, и развил такую бурную деятельность по изоляции неблагонадежных, что снимать его с должности я пока передумал.
У Крикунова и Трубецкого вышло такое вот себе соревнование. Оказалось, что и губернатор не лыком шит и людишек своих для разных дел имел. Так что молодцы. Любо дорого смотреть, когда быстро, жестко, но и без лишнего шума, вольнодумство и сепаратизм лишается своих голов. Ну а безголовые не так страшны, даже если у них кулаки пудовые.
— Вот и выходит, Ваше Императорское Величество, что вскрыли мы этот смердящий гнойник! Пустили вредную кровь, не дожидаясь горячки! — отчитывался передо мной Иван Юрьевич Трубецкой.
Губернатор откровенно сиял. Он вытирал платком взмокший лоб, и в его глазах читалось абсолютное, почти животное счастье человека, только что заглянувшего в бездну и отступившего от края. Он ведь ждал разноса. Ждал неминуемой опалы. И, если быть до конца откровенным, учитывая его изначальную пассивность — Трубецкого вполне могла бы постичь участь сибирского губернатора Гагарина, которого я без жалости вздернул на виселицу. Князь это понимал. И теперь из кожи вон лез, доказывая свою полезность.
А доказывать было что. Изучая принесенные им бухгалтерские книги, я едва сдерживал глухое рычание. Киевская губерния не давала в имперскую казну ровным счетом ничего. Ноль. Абсолютная пустота.
И для меня, аудитора, кризис-менеджера, понимание такого факта было физически болезненным.