Страница 63 из 72
Глава 18
Киев
2 июня 1726 года
Наглость. Самая настоящая, неприкрытая наглость и абсолютное пренебрежение моей персоной. Сомневаются стать ли на колени? А это не унижение для современников. Это показатель лояльности, своеобразный ритуал, который определяет внутреннее наполнение людей.
И эти люди наполнены желчью.
Конечно, умом я понимал: это вольные, степные чоловики, они не привыкли, по византийской традиции, с порога плюхаться на колени или вовсе распластываться ниц перед правителем, лобызая паркет. Но ведь политес они прекрасно знали. Не могли не знать. И то, что происходило сейчас, было не проявлением невинной казачьей вольницы, а расчетливым демаршем. Они делали это намеренно, проверяя меня на прочность, хотя прекрасно осознавали, что так вести себя с Императором нельзя.
Под моим тяжелым взглядом казаки замялись, начали неуверенно переглядываться. Тот, что представлял умеренную партию, официально признающую власть России, заметно побледнел. У него, что называется, дрогнули коленки — он дернулся, подался вперед и уже готов был рухнуть на пол, смирив гордыню. А вот второй… представитель так называемой «гетманской» партии, остался стоять как вкопанный, лишь упрямо вздернув подбородок.
«Умеренный» подчинился «непримиримому» не мне! А ведь клялись же. Значит и слова не стоят ни секунду моего времени. Все ложь.
Я медленно перевел взгляд на губернатора Ивана Юрьевича Трубецкого. Тот попытался было отвести глаза, ссутулился, всем своим видом принимая самую стыдливую и виноватую позу, на какую только был способен. Но мой принципиально жесткий взгляд, прожигающий насквозь, требовал прямого ответа. И повисшее в кабинете вязкое, тяжелое молчание стало самым красноречивым ответом на мой невысказанный вопрос: губернатор ситуацию не контролировал.
Не проронив больше ни слова в адрес старшин, я плавно повернулся к стоящему по правую руку секретарю Макарову. Тот мгновенно подобрался, чуть наклонился вперед, словно ожидая, что я стану шептать ему на ухо, но при этом его ладонь незаметно скользнула ближе к эфесу шпаги.
В последнее время Макаров сильно изменился. Он не просто внутренне собрался, но и начал усиленно тренироваться. Теперь в нем чувствовалась опасная пружина, и он выглядел под стать тому же Корнею Чеботарю, которого я не так давно отправил на «преддипломную практику» — прямо в пекло войны.
Макарова на такие свершения отправлять не стану. Да и он ценный для меня. Хороший секретарь. А вот Корней — иное дело. Я желал иметь после себя не просто парадных телохранителей или изнеженных сибаритов, чья единственная заслуга — красивое присутствие рядом с императором. Мне нужны были боевые офицеры. Прославленные, прошедшие огонь, на деле доказавшие свое право стоять за моей спиной. И чтобы ни одна столичная крыса не смела шептать в кулуарах, что они — лишь баловни судьбы. Пусть попробуют «побаловаться» так, как это сделал Корней! Тем более что на днях ко мне прилетели вести (а хорошие вести долетают молниеносно, вестовые не спят сутками, загоняя коней в мыло) — Керчь была взята!
Так что, чувствуя рядом плечо секретаря, я был абсолютно уверен: случись что, вздумай эти два старшины оголить свои сабельки прямо здесь, Макаров сработает как полноценная боевая единица. Чего, увы, нельзя было сказать о Трубецком. Хотя, отдавая должное князю, я знал, что в критический момент он скорее бросится под клинок, подставив грудь или голову ради моей защиты, чем продолжит испытывать это унизительное, парализующее бессилие перед обстоятельствами.
— Остановить выдвижение любых армейских сил из Киева. Усилить прибывающими полками гарнизон города, — чеканя каждый слог, громко приказал я, при этом не сводя ледяного немигающего взгляда с двух казацких старшин. — В срочном порядке отправить курьеров в Харьков. Пусть немедленно перебросят сюда драгун и кирасиров, если те еще не отбыли на фронт.
Воздух в комнате словно заледенел. Они всё поняли. Шутить и заигрывать с теми, кто вольницу любит и мешает приходу имперского порядка, я не стану. Если бить, то первым, предупреждая удары, тем более в спину. Это как правила диверсантов, которые не могут оставлять за собой будь кого в живых.
Спесь казацких старшин слетела, как осенний лист на ветру. Эти два потенциальных предателя куражились и набивали себе цену лишь до тех пор, пока имели разумение, что у меня связаны руки, что ради спокойствия тылов я буду вынужден смириться с их дерзостью.
В Киеве сейчас не было большой концентрации имперских войск — я это понимал, хотя еще не успел изучить точные диспозиции. Да, город служил перевалочной базой, но масштабы были куда скромнее. Именно через Харьков сейчас шли основные, непрерывные подкрепления для Южной и Донской армий. Там располагался наш главный логистический, продовольственный и оружейный хаб.
Однако и через Киев я велел направить определенные военные потоки, чтобы разгрузить восточное направление. Именно здесь, на днепровских верфях, спешно формировалась флотилия — то, что я в своих мыслях уже привык называть «москитным флотом». И именно здесь, в предместьях, сейчас были расквартированы те самые казацкие отряды, которые собирались участвовать в войне на нашей стороне. Оставлять эту вооруженную пороховую бочку без жесткого контроля тяжелой регулярной кавалерии было недопустимо. И теперь старшины на своей шкуре почувствовали: я готов пожертвовать темпом наступления на юге, чтобы раз и навсегда выжечь крамолу в тылу.
Впрочем, пока я сверлил их взглядом, я поймал себя на мысли, что сам рассуждаю так, словно бы малороссийское казачество является неким отдельным, самостоятельным субъектом государственности. Опасное, в корне неправильное по нынешним временам отношение к этим землям. Ну нет и намека на суверенитет. Вопрос только состоит в том, кому украинные земли будут принадлежать.
Да, где-то там, в эмигрантских кругах, уже должна существовать так называемая «Конституция Пилипа Орлика», хотя сам этот бумажный курьез я в глаза не видел. Но мало ли чего можно нафантазировать и зафиксировать на бумаге, сидя в изгнании под турецким каблуком? Тот же Петр Дорошенко, доживавший свой мятежный век в почетной ссылке в Вятке, наверняка тоже мог изрядно набросать на бумагу своих крамольных изречений о былых вольностях.
По факту, я не мог отрицать очевидного: есть такое сословие. Или даже, если угодно, формирующаяся народность — казаки. Со своим бытом, философией, идеологией. Здесь не убавить и не прибавить.