Страница 6 из 72
И тут выяснилось страшное. Шведы, потерявшие половину людей под огнем шрапнели, даже не помышляли о том, чтобы бежать. Загнанные в угол, оглушенные, они решили продать свои жизни по самой высокой цене. Это были последние по-настоящему страшные шведские рубаки, потомки тех самых «каролинцев» Карла XII, что целое столетие наводили леденящий ужас на всю Европу.
Матюшкин до хруста в пальцах сжал медный тубус зрительной трубы и прильнул к окуляру.
Там, в пороховом дыму, кипел настоящий ад. Смешались кони, люди, сабли, кирасы. Шведы действовали палашами с пугающей, механической точностью, вспарывая животы лошадям, стягивая русских всадников на землю и добивая их тяжелыми клинками. Да, русские воины бились героически. Они не уступали врагу ни в ярости, ни в силе духа, опьяненные гордостью Победителей — тех, кто двадцать лет назад уже сломал хребет этой северной империи. Но они гибли. Гибли десятками там, где могли бы спокойно наблюдать, как работу доделывает свинец.
— Какая бессмысленная бойня… — глухо пробурчал Матюшкин, не отрываясь от трубы. — Этих потерь можно было избежать. Ни одной капли нашей крови не должно было там пролиться.
Голицын молчал. Его тяжелый вороной жеребец, чувствуя нервозность хозяина и пьянящий запах близкой крови, непрерывно гарцевал, грыз удила и всхрапывал. Фельдмаршал с силой натягивал поводья, пытаясь успокоить животное, но на самом деле он пытался усмирить подступающее чувство вины.
До него начало доходить. Но, запертый в своей устаревшей системе координат, Голицын признавался себе лишь в том, что поспешил.
«Надо было дать еще два-три залпа, —
лихорадочно думал он.
— Пусть бы воздушные бомбы выкосили еще сотню-другую, а уже потом пускать конницу…»
Признать, что кавалерийская атака здесь была не нужна в принципе, его гордость не позволяла.
В окуляре Матюшкина шведы начали прорубать кровавую просеку в русском строю, пытаясь вырваться из клещей.
— Пустите в бой свежую кавалерию! Бросайте резерв! — сквозь сцепленные зубы процедил Матюшкин, поворачиваясь к фельдмаршалу. В его голосе уже не было злости, только сухой, профессиональный расчет. Нужно было затыкать брешь.
Голицын перестал дергать поводья. Он обмяк в седле, словно постарев за эту минуту на десять лет.
— У меня… нет больше кавалерии, — тихо, стараясь сохранить остатки достоинства, ответил главнокомандующий.
Тон, которым это было сказано, говорил красноречивее любых оправданий. Если бы Михаил Михайлович был уверен в своей правоте, он бы сорвался на крик, жестко поставил бы дерзкого зама на место, напомнил бы о субординации. Но сейчас его тихий голос был фактическим признанием собственного поражения на фоне общей, такой кровавой и тяжелой победы.
— Тогда мы рискуем проиграть. И вся политика государя пойдет прахом, — сказал Матюшкин.
— Это фортуна, — улыбнушись, разведя руками, сказал Голицын. — Она изменчива.
— Это предательство…